пятница, 28 октября 2011 г.

Неудавшаяся империя Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева 10/12


«Новое мышление» и угроза внутреннего кризиса
Неудача в Рейкьявике не отбила у Горбачева вкус к «новому мышлению» в глобальном масштабе. Напротив, он пригласил в Москву участников Иссык-Кульского форума. На этот форум, который проводился в Киргизии на берегу прекрасного горного озера Иссык-Куль по инициативе писателя Чингиза Айтматова, приехали всемирно известные писатели, социологи, экономисты, экологи, футурологи. Они намеревались обменяться мнениями по вопросам, волновавшим международную общественность, в том числе о роли культуры в политике, экологических и ядерной угрозах, решении этих вопросов политическим путем. Горбачев, вдохновленный составом аудитории, впервые открыто заговорил о приоритете «общечеловеческих ценностей над классовыми интересами». Подобные теоретические новшества Горбачева привели Лигачева и партийных пропагандистов в замешательство. «Взорвалась бомба в стане сторонников ортодоксального мышления! — писал в своих мемуарах Горбачев. — Какие развернулись жаркие дискуссии, сколько недоуменных вопросов задавалось на последующих встречах со стороны прежде всего нашего партийного актива!» К весне 1987 г. Горбачев, чьи взгляды на марксизм-ленинизм начали претерпевать глубокие изменения, почувствовал, как он отдаляется от своих наиболее преданных и активных сторонников — Лигачева и Рыжкова. Между ними и Горбачевым уже не было единства по принципиальным вопросам (116). После Рейкьявика начался первый этап роста разногласий между Горбачевым и его коллегами из партийного руководства, которые до этого думали, что «новое мышление» генсека — пропагандистская риторика, облегчающая достижение прагматических государственных целей, получение исторической передышки для перегруппировки советских сил. И если до этого Горбачев менял людей на ключевых руководя
щих должностях, чтобы добиться «ускорения» в экономике, то теперь он взялся поменять ведущую идеологию Советского Союза.
Тем временем сторонники «крестового похода» против СССР из администрации Рейгана продолжали осложнять жизнь Горбачеву и мешать его реформистским планам. 1 декабря 1987 г. Белый дом объявил о том, что США не будут соблюдать условия договора ОСВ-2. Такое вызывающее поведение американского руководства уже второй раз после второго саммита поставило членов Политбюро перед выбором: либо махнуть рукой на Рейгана и ждать следующих выборов президента США, либо продолжить мирное наступление с большей энергией и силой. Еще раньше, на заседании Политбюро 30 октября, Громыко не мог сдержать скепсиса по поводу идеи Горбачева о полном ядерном разоружении и дальнейших односторонних уступок: «Все, что ослабляет нашу позицию — это сейчас не подходит... Они [американцы] увидели нашу слабинку и жмут по этой линии, вырывают из нас новые уступки. Вот уничтожим ядерное оружие, останемся без того, что создавали 25 лет, и что? Будем полагаться на порядочность американцев? Какая гарантия, что они нас не обгонят в гонке по космосу?.. Нет, Соединенные Штаты не пойдут на соглашения на равных». Защищая свою позицию, Горбачев заявил, что «время работает на нас». С помощью советского пакета предложений «мы... привлекаем на свою сторону Европу против СОИ» (117).
1 декабря к мнению Громыко присоединились Лигачев и председатель КГБ Чебриков, которые тоже выразили озабоченность в связи с «походом» администрации Рейгана против Советского Союза. Однако Горбачев уже настроился, несмотря ни на что, продолжать свою новую политику. Он сказал, что если СССР будет отвечать на действия рейгановской администрации такими же методами, то это будет «как раз подарок этой публике, которая срывает переговоры, плюет на общественное мнение». Политбюро решило оказывать давление на администрацию президента через умеренных членов конгресса США, союзников Вашингтона и американскую общественность (118).
Примерно в это же время советским военным было приказано пересмотреть военную доктрину: вместо стремления к военному превосходству над противником, что долгое время являлось главной целью СССР, новая доктрина должна была обосновать глубокие односторонние сокращения стратегических арсеналов. Вскоре после Рейкьявика Сергей Ахромеев зачитал проект новой военной доктрины слушателям Военной академии Генерального штаба ВС СССР — заведения, где повышал квалификацию высший офицерский состав. В документе утверждалось, что победа в третьей мировой войне невозможна (так как она будет ядерной), и предполагалось, что воо
руженные силы СССР больше не должны стремиться к паритету с американцами. Текст новой доктрины поверг сидящих в зале военнослужащих в состояние шока. В военных кругах стали поговаривать о государственной измене (119). Эти слухи дошли до Горбачева, и на заседании Политбюро 1 декабря произошел неприятный обмен мнениями между Горбачевым и маршалом Ахромеевым, который только что подал в отставку с поста начальника Генерального штаба, чтобы стать, по просьбе Горбачева, военным советником генерального секретаря.
«ГОРБАЧЕВ: На самом деле никаких уступок мы не сделали. Это генералы нас пугают, боятся, что им делать будет нечего. Еще на 4-5 поколений генералам работы найдется. Не сделали мы никаких уступок ни на шаг. Знаю, шипят в их среде: мол, что это за руководство такое пошло? Разоружает страну.
ВИТАЛИЙ ВОРОТНИКОВ: В народе так думают!
ГОРБАЧЕВ: Огарков очень недоволен. Ему все давай, давай побольше. Пушку подлиннее. 1200 рублей получает в месяц и все ворчит. А 25 млн людей живут ниже уровня, который мы официально объявили прожиточным. И союзнички наши живут пожирнее. Самая крупная ошибка была бы, если бы мы ослабили оборону страны. Но и нельзя столько транжирить: 500 млрд ведь!
АХРОМЕЕВ (с обидой): Генералы — люди хорошие. (Общий смех.) Да, да. Партийные и правильные. Есть генералы и генералы. Если генерал считает, что он больше Политбюро заботится о стране, то с таким генералом надо разбираться.
ГОРБАЧЕВ: Если мы за мир не будем бороться, народ нас не поймет. И если мы оборону ослабим, нас народ тоже не поймет. У него здоровый шовинизм. Тут лезвие, по которому мы идем. Ошибись, закуси удила — можно наворочать таких дел...» (120).
Горбачев пустил в ход все свое красноречие, чтобы преодолеть сопротивление военных и добиться своего. В канун Нового года он на правах верховного главнокомандующего и председателя Совета обороны утвердил новую военную доктрину. Это было важной мерой, однако это окончательно положило конец восторгам, которые вначале испытывали военные в отношении Горбачева и его реформаторского курса.
«Новое мышление» Горбачева продолжало эволюционировать даже в отсутствие малейших признаков снижения напряженности в отношениях с Соединенными Штатами. В этом было резкое отличие горбачевской политики от советского курса разрядки времен Брежнева. В Политбюро (в отличие от военных) по этому поводу царило удивительное единодушие, по крайней мере внешнее. Никто из идеологических консерваторов не решался публично бросить вызов генсеку. Даже высшие военные чины, при всем своем беспо
койстве в связи с новыми предложениями о разоружении и военной доктриной, не осмеливались говорить об этом открыто. Кроме того, вопреки тому впечатлению, которое может возникнуть при чтении мемуаров Горбачева, не только приверженцы консервативной модернизации в партии, но и сторонники «нового мышления» не до конца понимали, в каком направлении движется Михаил Сергеевич. Генеральный секретарь был на редкость противоречив и непоследователен в своих высказываниях и особенно в поступках. Он словно купался в неопределенности и наслаждался ролью арбитра, с одинаковым вниманием выслушивая противоположные мнения, вступая в дискуссии с различными людьми, сглаживая противоречия между нами и пресекая в зародыше всякую конфронтацию. В КГБ, наиболее грозном оплоте консервативных сил, в начале 1987 г. многие все еще верили, что Горбачев осуществляет программу Андропова по проведению управляемой и устойчивой модернизации экономики и сокращению расходов на поддержание империи. Руководству КГБ и в голову не могло прийти, что Горбачев намеревается разрушить до основания режим полицейских репрессий, сохранившийся даже в годы хрущевской десталинизации и укрепившийся в период правления Брежнева и Андропова. По словам Владимира Крючкова, возглавлявшего тогда отдел внешней разведки КГБ, он в то время не сомневался в преданности Горбачева советской системе и «социализму» и пришел в ужас только гораздо позже, когда осознал масштабы «предательства» генсека (121).
Несмотря на тезис об «общечеловеческих ценностях», Горбачев не оспаривал ленинских канонов официальной идеологии. Напротив, он относился к ним гораздо серьезнее, чем его предшественники. Он часто высказывал приверженность марксизму-ленинизму и публично призывал «раскрыть потенциал социализма». Эти заявления сбивали с толку даже искушенных представителей интеллектуальной элиты Москвы, которые уже давно считали коммунистическую идеологию разлагающимся трупом. Более того, многие люди как за пределами Советского Союза, так и внутри страны видели, что все экономические начинания Горбачева, в том числе антиалкогольная кампания, ставят целью придать «ускорение» старой, отжившей системе. Яковлев в частном порядке жаловался, что советский руководитель так и остался пленником идеологических мифов, основанных на теории классовой борьбы. «В течение первых трех лет перестройки, — признается Черняев, — руководитель СССР «мыслил улучшение общества в категориях марксизма-ленинизма, уверенный в том, что, если бы Ленин умер не в 1924 году, а хотя бы лет десять спустя, с социализмом в СССР было бы все в порядке». Генсек с громадным пиететом относился к основателю партии большевиков; он держал на
своем рабочем столе тома с произведениями Ленина и перечитывал их в поисках ответов на многие вопросы, а также для политического вдохновения (122).
Время для отхода Горбачева от идеологии и политики ленинизма и открытых разногласий с консервативными коллегами придет намного позже. По ряду внешнеполитических вопросов разногласия внутри Политбюро касались не столько идеологических принципов, сколько выбора тактики сокращения советского присутствия и расходов за рубежом. Особенно резко это выявилось во время обсуждения на Политбюро безнадежного положения, сложившегося в Афганистане. Пакистанский режим генерала Зия уль-Хака при финансовой и военно-технической поддержке ЦРУ вооружал и оплачивал формирования исламских фундаменталистов, которые сражались против советских войск и просоветского афганского правительства. Советские войска не могли ликвидировать формирования моджахедов, базы которых находились в горных аулах и на пакистанской территории (123). Горбачев вместе с остальными членами Политбюро все еще возражал против вывода войск из Афганистана. Он доказывал, что прежде нужно организовать в этой стране жизнеспособное правительство, в котором бы участвовали умеренные исламисты и которое бы сохраняло дружественные отношения с Советским Союзом. Советский Союз не должен допустить, чтобы войска США или вооруженные отряды моджахедов контролировали Афганистан. К 1987 г. стало ясно, что это желание несбыточно главным образом из-за скоординированных действий США, Пакистана и моджахедов. Министр обороны Сергей Соколов, маршал Ахромеев и командующий советскими войсками в Афганистане генерал Валентин Варенников выступили за немедленный вывод вооруженных сил. Их поддержал замминистра иностранных дел Георгий Корниенко. Даже Громыко, последний из доживших до этих дней сторонник принятия решения о вторжении в Афганистан, выступил в поддержку немедленного вывода войск (124).
Однако два влиятельных члена Комиссии Политбюро по Афганистану — министр иностранных дел Шеварднадзе и председатель КГБ Крючков — настаивали на продолжении усилий по «спасению» Афганистана, опасаясь кровопролития в Кабуле и ущерба интересам безопасности СССР в случае победы исламских фундаменталистов. Еще в 1986 г. органы КГБ предложили кандидатуру Наджибуллы на смену Бабраку Кармалю. Ярый приверженец «нового мышления» Александр Яковлев в то время был солидарен с Крючковым и поддерживал «афганизацию» войны. Горбачев, как свидетельствуют записи заседаний Политбюро и воспоминания участников тех событий, склонялся к постепенной «афганизации» и игнорировал предостере
жения Ахромеева и Корниенко. Позже и Горбачев, и Яковлев будут утверждать, что война в Афганистане затянулась прежде всего из-за жесткой политики Соединенных Штатов (125).
Позиция Горбачева в отношении Афганистана не являлась единичным случаем. Он и Шеварднадзе продолжали в целом стоять за поддержку и сохранение связей с советскими союзниками, друзьями и сателлитами в странах третьего мира, в том числе с арабскими странами, Вьетнамом, диктатурой Менгисту Хайле Мариама в Эфиопии, Фиделем Кастро на Кубе и сандинистами в Никарагуа (126). Что побуждало советское руководство продолжать эту дорогостоящую политику, какие силы и причины им двигали? Может быть, Горбачев хотел провести реформы в стране, но при этом надеялся сохранить для СССР роль великой державы и не растерять союзников по всему миру? Или, может быть, Горбачев и Шеварднадзе по инерции оставались верными наследию революционно-имперской парадигмы в отношении стран третьего мира?
Приверженцы консервативной модернизации советской системы в Политбюро, равно как и сторонники жесткой антисоветской линии в администрации Рейгана, полагали, что так оно и есть. На самом деле на эти вопросы нет очевидного однозначного ответа. Генсек скорее всего просто мешкал, будучи еще не готовым начать односторонний демонтаж советской империи. Кроме того, складывается впечатление, что проблемы третьего мира никогда особенно не интересовали Горбачева: ведь идеология «нового мышления» подталкивала его все больше сосредоточиться на проблеме сотрудничества Советского Союза с развитыми капиталистическими странами «первого мира», а позднее поставить вопрос и об интеграции с этими странами. В 1987 г. Горбачев начал более отчетливо излагать собственные мысли о глобальной взаимозависимости между советским социализмом и западным капитализмом. Как и Хрущев в 1955-1957 гг., советский лидер пытался сочетать мирное наступление в международной политике с десталинизацией советского государства и общества, переговоры с Западом — с процессом либерализации у себя в стране. Однако, если Хрущев после венгерского и польского восстаний начал опять закручивать гайки, Горбачев был полон решимости пойти в своих реформах «очень далеко» и не сворачивать с пути. В ходе подготовки к встрече в Рейкьявике он добился пересмотра отношения советских властей к вопросам о правах человека, эмиграции и преследовании политических и религиозных инакомыслящих в Советском Союзе. «Надо открыть путь тысячам эмигрантов обратно в Советский Союз, двинуть этот поток обратно». После неудачи в Рейкьявике Горбачев доказывал, что для СССР жизненно важно вернуть к себе симпатии западноевропей
ских лидеров, интеллектуальной элиты и широкой общественности Запада. Без давления со стороны западноевропейцев невозможно рассчитывать на то, что администрация Рейгана займет более доброжелательную позицию. Горбачев продолжал резко высказываться в адрес идейных диссидентов, считая их врагами своего курса. Но 1 декабря 1986 г. он же внес на Политбюро предложение о том, чтобы самому известному диссиденту Советского Союза Андрею Сахарову было разрешено вернуться в Москву из Горького (ныне Нижний Новгород), где он находился в ссылке. В январе 1987 г. советские власти перестали глушить передачи радиостанций британской Би-би-си, «Голоса Америки» и западногерманской «Немецкой волны» (127).
К этому времени большинство должностных лиц в советском партийно-государственном аппарате и даже в КГБ начали нехотя признавать, что одним из главных препятствий для налаживания отношений с Соединенными Штатами является преследования в СССР по политическим и религиозным мотивам. Некоторые вспомнили, как возмущался Рейган в 1983 г., когда советские власти отказали группе христиан-пятидесятников в разрешении на выезд в США и те попросили убежища в американском посольстве в Москве. На заседании Политбюро председатель КГБ Чебриков предложил освободить сначала одну треть политических заключенных, а затем довести это число до половины. Подобное предложение носило тот же характер, что и замысел Андропова воспользоваться «еврейским вопросом» и диссидентами в качестве разменной карты в переговорах периода разрядки в 1970-х гг. После 1986 г. органы КГБ стали сокращать число арестов за «политические преступления», усилив вместо этого так называемую профилактическую работу. Они запугивали и шантажировали советских граждан, попавших под подозрение (128).
Главным фактором, влиявшим в это время на Горбачева и членов Политбюро, был продолжающийся экономический спад и нависшая угроза бюджетного дефицита. Первоначальные программы по перестройке и улучшению состояния советской экономики явно провалились. СССР с 1985 г. тратил на валютном рынке больше, чем зарабатывал. Это привело к двойному бремени, состоящему из внешнеторгового дефицита и внешнего государственного долга (129). Складывалась опасная ситуация, которую испытали на себе экономики восточноевропейских стран еще в конце 1970-х гг. За первые два месяца 1987 г. вследствие неразберихи из-за частичной децентрализации экономики и других непродуманных перестроечных экспериментов на 6 % упало промышленное производство, причем больше всего пострадали тяжелая и легкая отрасли промышленности. Разрыв между государственными доходами и расходами составлял
80 млрд рублей. В своих воспоминаниях Горбачев не объясняет, почему экономическое и финансовое положение страны после его прихода к власти так резко ухудшилось (130).
До осени 1988 г. рядовых членов Политбюро не информировали о реальных масштабах военных расходов, иностранной помощи и других закрытых статьях бюджета. Эти данные были пугающими. В дополнение к расходам, связанным с обороной, поддержанием армии и работой ВПК, которые поглощали, по утверждениям самого генсека, до 40 % бюджета страны, Советский Союз поддерживал своих союзников в Центрально-Восточной Европе и уже упоминавшихся клиентов в третьем мире. Члены Политбюро поразились, узнав, что Вьетнам «стоил» советскому бюджету 40 млрд рублей в год. Другие «клиенты» обходились СССР немногим меньше: на Кубу уходило около 25 млрд рублей, на Сирию — 6 млрд. Еще с 1950-х гг. Советский Союз регулярно отправлял в Ирак, Ливию и Сирию огромное количество военной техники, в том числе новейших танков, самолетов и ракет, как правило, в кредит и безо всякой отдачи (131).
Бюджет СССР все более чувствовал тяжесть 67,7 млрд рублей прямых расходов на оборону (16,4% госбюджета). Однако бюджетные потери были еще болезненней из-за принятого в 1985 г. решения о дополнительном вложении около 200 млрд рублей и твердой валюты в модернизацию машиностроительной промышленности: инвестиции в эту отрасль были необходимы, однако немедленно окупиться они не могли. При этом резко сократились доходы от продажи алкоголя, экспорт нефти приносил все меньше финансовых поступлений, так как цены на нефть, долгое время державшиеся на высоком уровне, в апреле 1986 г. упали до 12 долларов за баррель и продолжали движение вниз. К 1987 г. для того, чтобы пополнить бюджет, у советского государства не осталось никаких других средств, кроме поднятия налогов и повышения цен на товары широкого потребления. 30 октября 1986 г. Горбачев заявил, что финансовый кризис «схватил нас за горло». Но он не хотел пойти на повышение розничных цен и сокращение государственных субсидий на продовольствие — это были жесткие меры, которые могли бы остановить разбалансирование бюджета. Прошло еще шесть месяцев, и члены Политбюро узнали, что без реформирования ценовой политики к 1990 г. размер только одних субсидий на продовольствие достигнет 100 млрд рублей. Тем не менее, несмотря на многочасовые дебаты, приготовления и составление проектов, реформа цен так и не была осуществлена. Принятые частичные меры только усугубили болезненное состояние финансов и экономики. Причин, по которым Горбачев медлил с реформой цен, было много. Ему, как и остальным членам Политбюро, не хватало знаний в области управления денежной массой и других вопросов
макроэкономики. При этом Горбачев ясно понимал, что резкое повышение цен вызовет беспорядки в народе и похоронит его репутацию в стране, а значит, и курс на перестройку (132).
При таком безрадостном экономическом и финансовом положении в стране даже самым ортодоксальным членам Политбюро было ясно, что международная разрядка, сокращение внешних обязательств и уменьшение расходов на оборону являются насущной необходимостью. Советский Союз просто не имел возможности вести бесконечный дипломатический торг с Западом. Даже Громыко, по крайней мере на словах, выступал за безотлагательное улучшение отношений с западными странами. В феврале 1987 г. Громыко и Лигачев высказались за соглашение с американцами о ликвидации всех ракет средней дальности на основе предлагаемого Рейганом «нулевого варианта» (133).
В феврале 1987 г. Горбачев был готов начать третий раунд мирного наступления на Рональда Рейгана. В преддверии предстоящего летом саммита в Вашингтоне он пошел на дальнейшие асимметричные сокращения советского военного арсенала. Премьер-министр Италии Джулио Андреотти, встретившийся с Горбачевым в конце февраля, похвалил советского лидера за «смелое» решение пойти на демонтаж ракет средней дальности, нацеленных на Европу. После чего Андреотти попросил Горбачева «сделать еще один небольшой шаг» и в одностороннем порядке убрать ракеты меньшего радиуса действия. По его мнению, этот «отважный шаг» поможет сорвать планы США по размещению ракет малой дальности в Западной Европе (134). В апреле состоялась встреча Горбачева и Шеварднадзе с госсекретарем Джорджем Шульцем, во время которой советская сторона, в соответствии с решением Политбюро, согласилась на «нулевой вариант» Рейгана по ракетам средней дальности. К всеобщему удивлению, Горбачев и Шеварднадзе сообщили Шульцу, что Советский Союз готов включить в список систем, подлежащих уничтожению, и новые оперативно-тактические ракеты СС-23 («Ока»). Это обещание означало, что СССР должен будет ликвидировать большое количество ракет, специально нацеленных на западноевропейские территории. То, что Горбачев и Шеварднадзе считали незначащей уступкой, выходило за рамки согласованного на Политбюро решения (135). Военные были потрясены. Они негодовали, не понимая, к чему эта спешка и транжирство в отношении советских стратегических арсеналов. Дело усугубилось тем, что Шульц, по его обыкновению, «положил в карман» советскую дополнительную уступку и отправился восвояси, не предложив ничего взамен. Ахромеев, связанный личной преданностью Горбачеву, всю вину за эпизод с «Окой» возложил на
министра иностранных дел. В дальнейшем он, как и остальные высшие военные, обвинял Шеварднадзе в том, что тот продался американцам (136).
Вскоре у Горбачева появился шанс избавиться от потенциальных противников его политики среди военного начальства. В мае 1987 г. молодой пилот, гражданин ФРГ Матиас Руст, прилетел на спортивном самолете из Финляндии в СССР и приземлился на Красной площади. Маленькая «сессна» пролетела над всеми советскими системами ПВО. Военные не решились сбить цель без приказа из Кремля, памятуя о скандале с корейским авиалайнером. Скандал вокруг этого гротескного происшествия позволил Горбачеву сместить значительную часть высокопоставленных военных, начиная с министра обороны маршала Соколова. Матиас Руст провел в следственном изоляторе КГБ и Лефортовской тюрьме в общей сложности чуть больше года и был амнистирован без излишнего шума. Генсек подобрал, отчасти по совету Раисы Максимовны, нового министра обороны: им стал Дмитрий Язов, ветеран Великой Отечественной войны и Карибского кризиса, бывший командующий войсками Дальневосточного военного округа. Новый министр не являлся выдающейся личностью и не пользовался авторитетом у генералитета и в Генеральном штабе.
Горбачев стал выступать за «прозрачность и честность» в вопросах обычных вооружений в Европе, признав, что у Советского Союза имеется огромное преимущество перед НАТО — 27 тыс. танков и почти 3,5 млн военнослужащих. Одновременно с этим советские вооруженные силы приступили к осуществлению новой военной доктрины. В июле 1987 г. была принята новая доктрина Организации Варшавского договора — абсолютная копия советской доктрины. Американский специалист по разведке и кадровый военный Уильям Одом, автор книги о гибели советской армии, считает, что с этого момента старый советский курс на подготовку к войне в Европе окончательно ушел в прошлое, сменился новой политикой, подчиненной целям разоружения (137). Неизбежным следствием этого был подрыв идеологических и психологических оснований для советского военного присутствия в Центрально-Восточной Европе.
Тем временем с молчаливого одобрения Александра Яковлева, который курировал средства массовой информации, а также с согласия Михаила и Раисы Горбачевых, в стране росло влияние тех, кто считал себя «поколением шестидесятников». Это были «просвещенные» аппаратчики и партийные интеллектуалы, которые еще 20 лет назад, молодыми людьми, ратовали за десталинизацию общества и демократические реформы, а теперь, уже в ином возрасте, получили второй исторический шанс изменить общественный климат в стране. Начиная с 1986 г. эти люди начали занимать руководящие должности в ряде журналов и газет, на некоторых телепрограммах, все еще
подконтрольных государству. По рекомендации Яковлева главными редакторами ведущих литературных и публицистических изданий стали такие деятели, как Сергей Залыгин в «Новом мире», Виталий Коротич в «Огоньке» и Егор Яковлев в «Московских новостях». Сторонники «нового мышления» стали печатать на страницах своих изданий запрещенные рукописи, публиковать статьи, в которых высоко оценивались произведения кинематографа и литературы, обличающие сталинизм, а также выходили публикации с критикой брежневской эпохи застоя. После Чернобыля началась гласность на телевидении, где творческие, либерально настроенные люди получили возможность создавать новые программы.
Летом 1987 г. Горбачев, работая над книгой о перестройке и «новом мышлении», поделился своими намерениями с очень узким кругом лиц, куда входили Яковлев и Черняев: состояние бюрократии, партии, экономики и общества приводили его в ужас, но он был полон решимости сдвинуть эту гигантскую махину с места. Он пришел к мысли о необходимости полностью реформировать всю систему от экономики до образа мыслей. Черняев, ликуя, записал слова Горбачева: «Я пойду далеко, очень далеко» (138). К этому времени Горбачеву уже можно было не опасаться судьбы Хрущева — переворота, организованного консерваторами, в том числе из Политбюро и партийно-государственной номенклатуры. Напротив, среди новой когорты партийных руководителей находились такие, которые уже начали роптать по поводу медленных темпов горбачевских реформ в стране: одним из них был Борис Ельцин, партработник из Свердловской области, назначенный при Горбачеве первым секретарем Московского горкома КПСС. В ноябре 1987 г. в своей речи, посвященной 70-й годовщине Октябрьской революции, Горбачев впервые после Хрущева осудил сталинский режим и сказал, что в советской истории имеются «белые пятна». Тем самым генсек дал зеленый свет общественным дискуссиям о преступлениях сталинизма, по сути, обсуждению всей советской истории (139). Это был поворотный пункт во взаимодействии между новациями в международной политике и динамикой внутренних перемен. Если на начальном этапе правления Горбачева особое значение придавалось контролю над вооружениями и разрядке напряженности, то теперь Горбачев перешел к следующему этапу, когда мирное наступление он сочетал с незавершенной задачей Хрущева по освобождению общества от сталинского наследия. Черняев это объясняет так: «Для того чтобы иметь успех в новой внешней политике, приходилось рушить мифы и догмы конфронтационной идеологии и "теории", а это тут же отражалось — через "мышление" самого генерального секретаря и через перестроечную печать — на всем интеллектуальном состоянии общества» (140).
Стремительная радикализация «нового мышления» с его социалистическим по духу идеализмом и нацеленностью на реформы не положила конец вопиющим противоречиям в риторике и поведении Горбачева. 27 июня 1987 г. в беседе с премьер-министром Зимбабве Робертом Мугабе Горбачев описал принципы советской внешней политики в тех же терминах, что использовал в своих речах Хрущев 30 лет тому назад. В заключение он сказал, что «необходимо наращивать давление» на западные страны. 23 октября 1987 г. Горбачев заявил Шульцу, что не приедет в Вашингтон на саммит до тех пор, пока Рейган не откажется от программы СОИ, и что одного лишь подписания договора о сокращении ядерных ракет средней и меньшей дальности (РСМД) будет недостаточно для оправдания встречи в верхах. Генсек собрал совещание, в котором участвовали Шеварднадзе, Яковлев, Ахромеев, Черняев и замминистра иностранных дел Александр Бессмертных. Кто-то говорил, что нужно подождать, пока в Вашингтоне не сменится администрация, а затем уже поднимать тему СОИ. Черняев, однако, убедил Горбачева не отказываться от встречи с Рейганом (141).
Непостоянство генсека и его навязчивая идея по поводу программы СОИ лишь подогревали крайний скептицизм, который Горбачев вызывал среди крайне правых членов администрации Рейгана и «реалистов» разных мастей в Вашингтоне, которые продолжали считать генсека искусным политическим иллюзионистом. Однако феномен «нового мышления» вовсе не являлся неким фокусом, рассчитанным на обман общественного мнения. Горбачев продвигался вперед к идее радикального преобразования советской идеологии, политической и экономической систем с тем, чтобы Советский Союз стал по-настоящему открыт миру. Реализация этой идеи требовала крайней осмотрительности, дальновидности, взвешенной стратегии, но Горбачев был по-революционному нетерпелив. Его стремление к радикальным изменениям подстегивалось быстрым ухудшением советской экономики и финансовым кризисом. Еще больше подстегивал Горбачева его мессианский, утопически романтический подход к международным отношениям и завышенная оценка собственных способностей изменить всю систему этих отношений.
Лишь немногие люди в советском руководстве и партии, одержимые реформистским рвением, готовы были, вслед за Горбачевым, кинуться в неизвестность. Основная масса партаппарата со сдержанным одобрением наблюдала за тем, как новый внешнеполитический курс Горбачева поднимает международный престиж СССР на небывалую высоту и позволяет ему добиться существенных результатов в деле ослабления напряжения холодной войны. Но это одобрение быстро сменилось озабоченностью и даже смятением. Все — и консерватив-
ные сторонники модернизации, и военные, и даже ортодоксы — признавали, что Советскому Союзу трудно продолжать выполнять свои обязательства в Восточной Европе, Афганистане и во всем мире (142). Они поддерживали курс на постепенное сокращение имперских обязательств, чтобы предотвратить будущий крах. К их удивлению, Горбачев и его приверженцы стали вкладывать в «новое мышление» все более радикальный смысл и следовали курсу на полное невмешательство СССР в дела стран Восточной Европы. Вскоре Горбачев и его соратники бросили коммунистических союзников в этом регионе на произвол судьбы. Но в 1987-1988 гг. ни члены Политбюро, ни подавляющая масса офицеров КГБ, ни военные не могли себе даже представить, что Горбачев будет согласен покончить с холодной войной ценой разрушения советской империи и фатальной дестабилизации советского государства.

Глава 10
ГОРБАЧЕВ И КОНЕЦ СОВЕТСКОЙ ИМПЕРИИ, 1988-1991
Идет тотальный демонтаж социализма как явления мирового... И наверно, это неизбежно и хорошо. Ибо речь идет о единении человечества на основах здравого смысла. И процесс этот начал простой ставропольский парень, [который] задумал самоликвидацию общества, чуждого человеческой природе и естественному ходу вещей.
Анатолий Черняев, запись в дневнике от 5 октября 1989
Три десятилетия понадобилось для того, чтобы превратить Советский Союз в сверхдержаву — глобального противника США. И всего за три года этот гигант рассыпался как карточный домик. Для людей, выросших в годы холодной войны, это стало полной неожиданностью: мало кто предвидел, что события примут такой драматичный оборот. Правые идеологи в США, для которых холодная война была вселенской схваткой добра и зла, поспешили заявить, что победа над коммунизмом — заслуга Рональда Рейгана и членов его администрации. Большинство серьезных историков и политологов констатировали, что советская сверхдержава погибла от внутреннего кризиса, в результате действий или бездействия собственного руководства, под влиянием революционных идей, событий и обстоятельств (1). Канадский политолог Жак Левек в своей книге «Загадка 1989 года» резюмировал: «Нечасто в мировой истории встречаются примеры, когда политика великой державы, несмотря на все трудности и откаты, продолжала строиться на идеалистической идее всеобщего примирения и когда образ главного врага постоянно размывался до тех пор, пока не растворился почти без следа» (2).
Наука приучила нас считать, что причины исторических сдвигов имеют глубокие корни. На протяжении XX в. ученые, и не только марксистского направления, полагали, что смены исторических вех происходят под влиянием объективных, надличностных факторов,
таких как изменения в балансе сил, межгосударственные противоречия, революции, новые идеологии и общественные движения. Стало также общепринятым смотреть на исторические перемены через призму «микроистории», через жизнедеятельность «обычных людей», изучая их привычки, убеждения и общественные практики. Постмодернистские концепции рассматривают власть как дискурс, повседневное социальное взаимодействие, а не как результат государственного принуждения. Времена, когда можно было описывать историю как результат деятельности «великих людей», политиков и государственных деятелей, ушли в прошлое. В результате сегодня в исторической профессии далеко не все обращают внимание на то, что когда-то считалось самоочевидным — личные качества государственных деятелей, оказавшихся у власти в ключевой момент истории, могут существенно изменить весь ее ход.
Между тем фигура Михаила Сергеевича Горбачева — яркий тому пример. Британский политолог Арчи Браун в книге «Фактор Горбачева» считает советского лидера главным действующим лицом заключительного этапа советской истории. По его словам, этот энергичный, симпатичный человек с живыми глазами и обаятельной улыбкой «сделал больше, чем кто-либо другой, для окончания холодной войны между Западом и Востоком» (3). Стоит также привести слова Анатолия Черняева, ближайшего помощника Горбачева, по мнению которого, Михаил Сергеевич не был «великим человеком» по набору личных качеств, но при этом «он сделал великое дело», и это важнее «с исторической точки зрения» (4). Историк Дмитрий Волкогонов отмечал, что «парадокс Горбачева» заключается в том, что он — «человек большого ума, но слабого характера». Начав перестройку под лозунгом «обновления» социализма, Горбачев «пришел спустя шесть лет к самой его ликвидации», причем помимо своей воли и желания. По словам Волкогонова, «интеллект, чувства, воля Горбачева наложили неизгладимый отпечаток на процесс мучительных перемен, названных им перестройкой» (5).
Материалы и источники, призванные помочь в освещении роли и личности Горбачева, требуют критичного и крайне осторожного подхода. Это прежде всего относится к воспоминаниям недоброжелателей последнего генсека. Там можно встретить немало эмоциональных оценок, ядовитых слов в адрес Горбачева и негативных оценок его действий. Таковы, например, мемуары Валерия Болдина, доверенного человека Раисы Горбачевой, или бывшего председателя Совета министров СССР Николая Рыжкова. Более сдержаны по форме, но не менее пристрастны воспоминания и интервью председателя КГБ Владимира Крючкова и секретаря ЦК КПСС Егора Лигачева, мемуары заместителя министра иностранных дел Георгия Корниенко и
маршала Сергея Ахромеева, посла в США Анатолия Добрынина. Тем не менее все эти источники, в большей или меньшей мере, необходимо изучать и использовать (6).
Наблюдения сторонников Горбачева также отличаются предвзятостью, правда, иного рода. Анатолий Черняев, Георгий Шахназаров, Вадим Медведев, Андрей Грачев и другие помощники и коллеги Горбачева признают, что их бывший руководитель совершил много ошибок и не был безупречен, однако продолжают восхищаться его личностью и идеями (7). Диссонансом в этом хоре стала книга Карена Брутенца, который «переосмыслил» свою поддержку генсека в годы перестройки и пришел к резко критическому выводу, что «Горбачев сделал возможным окончание холодной войны», но при этом «явился невольным, бессознательным ликвидатором Советского Союза» (8).
О том, что говорил Горбачев различным собеседникам за закрытыми дверями, дают представление протоколы заседаний Политбюро, которые велись помощниками генсека, и записи его бесед с зарубежными руководителями и общественными деятелями, частично опубликованные, частично хранящиеся в архиве фонда Горбачева в Москве. Наконец, самым главным, но и самым сложным источником сведений о Горбачеве остается сам Горбачев — то, что он пишет и говорит. Мемуары последнего генсека, его воспоминания так умело отретушированы и так тщательно отредактированы, что по ним чрезвычайно трудно реконструировать его мотивы. А на многие конкретные вопросы мемуары просто не дают ответа. И все же мемуары Горбачева и его многочисленные публикации и интервью имеют ценность: они несут на себе сильный отпечаток его индивидуальности. Уйдя с должностей генерального секретаря ЦК КПСС и президента СССР, Горбачев раскрылся в новом качестве, но в то же время сохранил характерные только для него одного жесты и манеру речи (9).
Рано или поздно и недруги Горбачева, и те, кто им восхищался, начинали задумываться и рассуждать о «загадке» его личности. Дмитрий Фурман, российский политолог и горячий поклонник Горбачева, считает, что шесть лет горбачевской перестройки, «относительно планомерного и последовательного демонтажа нашей системы» не являются закономерностью советского и российского развития. Скорее, «это то, что внес в историю Горбачев, что связано с его личностью» (10). Егор Лигачев пишет, что одними политическими причинами «нельзя объяснить зигзаги курса, тесно связанного с именем Горбачева. Там был целый клубок обстоятельств, включая личные качества самого Горбачева» (11).
Утверждение о том, что Горбачев не являлся великим государственным деятелем, вовсе не принижает его роли и не отменяет его исторического вклада в процесс мирного завершения глобального
идеологического и геополитического противостояния. Более того, учитывая, что в течение 1990-х гг. Михаил Сергеевич был крайне непопулярен среди соотечественников, критическое исследование личности этого человека и его деятельности на высшем государственном посту не грозит его репутации. Напротив, оно лишь может помочь развеять надуманные обвинения и нелепые домыслы, которыми окружена фигура последнего советского реформатора.

А если бы не Горбачев?
Прежде чем говорить о личном вкладе Горбачева в историю окончания холодной войны, необходимо ознакомиться с тем, как объясняют эту историю ученые — историки, политологи, специалисты по международным отношениям. Одно из авторитетных объяснений принадлежит теоретикам так называемой школы реализма, существующей на Западе. Они считают, что холодная война завершилась благодаря тому, что к середине 1980-х гг. соотношение сил в мире резко сдвинулось в пользу США и Запада. По мнению этих аналитиков, в условиях, когда советская экономика буксовала, у СССР не оставалось иной альтернативы, кроме отказа от имперских притязаний и поиска соглашений с западными державами. Как только кремлевские руководители осознали, что им не удастся восстановить благоприятный баланс сил, они изменили свою политику в соответствии со сложившейся реальностью (12).
Концепция «реалистов» построена на серьезном упрощении. Даже если в Кремле осознавали, что Советский Союз уступает Западу, из этого не следовало, что единственная возможная политика — уступать и сдаваться. В советской, да и в любой другой политической системе дистанция между реальностью и тем, как ее воспринимает, а тем более как практически отвечает на нее руководство, нередко довольно велика. Вместе с тем «реалисты» правы в одном: к середине 1980-х гг. кремлевские руководители действительно поняли, что нужно менять политику и необходимо пойти на серьезные перемены.
Самым опасным для мирового сообщества, да и самого СССР, вариант реагирования на сложившийся в мире расклад сил был вариант силовых решений и закручивания гаек. В 1981-1884 гг. стареющее руководство в Кремле с большой тревогой следило за военными приготовлениями в США и «агрессивным» поведением администрации Рейгана. Юрий Андропов и маршал Дмитрий Устинов не исключали возможность принятия чрезвычайных мер: мобилизации экономики и всего общества в режиме военного времени для сохранения «стратегического паритета» с США в гонке вооружений всех видов. И хотя неясно, как далеко Кремль был готов зайти в этом направлении (13),
тревога, которую внушал Рейган, наряду с желанием любой ценой удержать стратегическое равновесие, подталкивали к опасной эскалации. Даже Горбачев, придя к власти, некоторое время вслед за Андроповым считал, что, пока Рейган сидит в Белом доме, договориться с американцами невозможно (14).
Еще одним вариантом развития событий могло стать одностороннее, постепенное сокращение советских вооруженных сил, вроде того, что проводилось кремлевским руководством в первые годы после смерти Сталина и означало не отказ от противостояния Соединенным Штатам, а «передышку», которая давала возможность советской экономике оправиться от бремени военных расходов. Такой подход, в отличие от силового варианта, мог быть совместим с политикой реформ советской системы в сторону модернизации и постепенной децентрализации с сохранением в руках партийного руководства рычагов в ключевых областях социальной и экономической жизни. Многие аналитики в Вашингтоне вплоть до 1989 г. полагали, что Горбачев нацелен именно на такой сценарий (15). И действительно, Горбачев высказывался в этом духе на заседаниях Политбюро в 1986 и 1987 гг. Подобным подходом проникнуты и положения новой советской военной доктрины о «разумной достаточности».
Третий путь — достижение «полюбовного соглашения» с Западом на основе взаимного сокращения вооружений. Этот вариант среди прочих предлагался к осуществлению еще Максимом Литвиновым в конце Второй мировой войны и стал широко применяться после смерти Сталина. Никита Сергеевич Хрущев и Леонид Ильич Брежнев называли такой подход принципом «мирного сосуществования» и придерживались его, несмотря на все неудачи и провалы в советско-американских отношениях. Такая стратегия почти не отличалась от «реальной политики» Никсона — Киссинджера начала 1970-х гг. Целью этой стратегии было сберечь основные компоненты и атрибуты советской империи, в том числе стратегический паритет с Соединенными Штатами, зарубежных союзников СССР, влияние на коммунистические и «прогрессивные» группировки и сети за рубежом. По словам Черняева, в первые годы своего пребывания у власти Горбачев верил, что мирное сосуществование диктуется «здравым смыслом» и что социализм и капитализм «могут сосуществовать, не вмешиваясь в дела друг друга» (16).
Можно спорить о том, в какой мере та или иная стратегия могла быть реализована. Но мало кто обращал внимание на то, что Горбачев не проводил систематически ни одну из них. В то время как политики на Западе и его коллеги в Политбюро считали, что он остановил свой выбор на политике «мирного сосуществования» или решил взять «передышку», на деле он занимался чем-то совершенно иным — менее
понятным и менее продуманным. Об отсутствии последовательного политического курса говорят задним числом и сторонники Горбачева, и особенно его критики, которые начали твердить об упущенной возможности для СССР пойти «по китайскому пути» (17).
Второе распространенное на Западе объяснение окончания холодной войны строится на тезисе о кризисе советской системы и неизбежности краха Советского Союза. Печальное состояние советской экономики и экологии, ухудшение качества повседневной жизни, так называемый брежневский застой наряду с назревающими глубокими проблемами многонационального государства — все это стало очевидным в 1980-х гг., особенно на фоне впечатляющего экономического развития США, Западной Европы и некоторых азиатских стран. В 1985 г. СССР мог считаться сверхдержавой лишь в военном отношении, но не в экономической, технологической и других сферах. При Горбачеве состояние советской экономики и финансов продолжало стремительно ухудшаться. Кое-кто с американской стороны, в том числе госсекретарь Джордж Шульц и ведущий эксперт ЦРУ Роберт Гейтс, считали, что советское руководство идет на односторонние уступки только под давлением углубляющегося внутреннего кризиса. Поэтому, считали они, США вовсе не должны идти навстречу Горбачеву, они должны воспользоваться слабостью СССР (18).
Советские источники подтверждают, что еще до прихода Горбачева к власти, при Андропове и Черненко, руководители советского государства осознали, что политика разрядки и обуздание гонки вооружений может помочь больной советской экономике. Горбачев, казалось бы, только развил эту логику, когда он начал говорить на Политбюро, что Советский Союз не выдержит очередного раунда гонки вооружений и должен любыми путями искать выхода из конфронтации с Соединенными Штатами (19).
В то же время объяснение окончания холодной войны как советской капитуляции под грузом внутренних проблем при ближайшем рассмотрении не вяжется с очень многими фактами и обстоятельствами. Тяжелейший экономический, финансовый и государственно-политический кризис начал стремительно развиваться в Советском Союзе только в 1986-1989 гг. в результате и под влиянием политики Горбачева, его действий в одних областях и пассивности, промедления в других. Два момента особенно бросаются в глаза. Во-первых, Горбачев не сумел создать опору своим реформам среди прагматических элементов единственного реально правящего класса СССР — партийно-хозяйственной номенклатуры. Вместо этого, начиная с 1988 г., он пытался вызвать к жизни новые политические силы и движения, одновременно отстраняя номенклатуру от управления экономикой и обществом и подрывая сам аппарат централизованно
го управления. Во-вторых, Горбачев, пока он еще был безраздельным хозяином авторитарного аппарата, не использовал свою громадную власть для проведения непопулярных, но совершенно необходимых финансово-экономических мер, прежде всего реформы цен и сокращения государственных субсидий. Вместо этого он способствовал стремительному демонтажу той самой авторитарной системы, которая давала ему фактически неограниченную власть. Все это породило в 1988-1989 гг. хаос и прогрессирующий коллапс экономики одновременно со стремительным обострением инфляции и бюджетного дефицита. Можно спорить, был или не был СССР безнадежно больным, но средства, предложенные Горбачевым для его «лечения», привели к быстрому ухудшению финансово-экономического состояния страны, пока оно не оказалось на грани полного развала (20).
До 1989 г., т. е. до начала радикальных политических реформ, Советский Союз еще мог сохранять внешнюю респектабельность, своего рода «потемкинский» фасад и с этих позиций договариваться с Соединенными Штатами о взаимной деэскалации напряженности и гонки вооружений. В 1989 г. эта ситуация в корне изменилась: предпринятые Горбачевым структурные реформы, ставящие цель отодвинуть партийный аппарат от управления экономикой и политической жизнью страны, привели в действие центробежные силы внутри советского общества, которые в итоге вышли из-под контроля Кремля. Возникла поистине революционная ситуация: кризисные явления приняли обвальный характер, буквально захлестнули и парализовали политическое руководство. Мировая и советская перестроечная пресса подробно освещала растущую в стране нестабильность. В результате СССР уже не мог вести себя на международной арене как сверхдержава. У Кремля уже не было не только желания, но и возможности оказывать помощь своим союзникам в странах социалистического лагеря. Утеряв почти все силовые позиции, советское руководство все более было вынуждено полагаться на добрую волю западных, прежде всего американских политических лидеров.
Есть и другие моменты, которые противоречат мнению о том, что кризис советской системы вынудил Горбачева покончить с холодной войной в невероятной спешке и на условиях Запада. Во-первых, поведение советского руководства на переговорах с США начало меняться еще в начале 1987 г., до того как начался финансово-экономический обвал. Во-вторых, Советский Союз при полной поддержке Горбачева и Шеварднадзе продолжал оказывать многомиллиардную помощь Кубе, Сирии, Эфиопии, Вьетнаму и другим союзникам в странах третьего мира. Эта помощь не прекратилась в 1989-1990 гг. и даже в начале 1991 г., когда советская казна была практически пуста (21). Американцы требовали от Горбачева, чтобы тот прекратил помогать
Кубе, а некоторые московские радикально настроенные публицисты даже предлагали наладить отношения с врагами Кастро — кубинскими эмигрантами в Майами. Однако Горбачев на это не пошел, хотя подобные шаги могли бы принести ему политические дивиденды в США.
Многие на Западе, в том числе и ученые, убеждены, что СССР не подлежал реформированию и крах старой советской системы нельзя было предотвратить. Однако китайские реформы показали, что контролируемая трансформация послесталинской советской модели в авторитарное государство с рыночной экономикой была возможна, и не обязательно с сильными социально-политическими потрясениями. Разумеется, разговоры об упущенной возможности пойти по «китайскому пути» вряд ли корректны. В то же время заслуживает внимания то, с какой быстротой многие партийные аппаратчики, директора советских предприятий и хозяйственная часть коммунистической номенклатуры воспользовались приватизацией государственной собственности и встроились в капитализм в первые годы правления Б. Н. Ельцина. Одно это заставляет усомниться в утверждениях Горбачева о том, что партийная номенклатура не захотела «перестроиться» и выступила в роли «механизма торможения» перестройки. Один из аналитиков, симпатизирующих Горбачеву, признал, что партийная верхушка «была готова в любой момент послать весь этот марксизм-ленинизм к черту, если только это поможет сохранить иерархические позиции и продолжить карьеру, что она потом почти вся целиком и сделала» (22). Горбачев не захотел и не смог опереться на эти кадры, желающие и способные управлять экономикой и страной по-новому, в рыночной экономике. Вместо этого генсек-реформатор апеллировал к либеральной и националистически настроенной интеллигенции, которая быстро впала в радикализм и повернула огонь сокрушительной критики против самого Горбачева. В результате растущий саботаж недовольной и отставленной от дел номенклатуры, с одной стороны, и радикализм интеллигенции, с другой, быстро смяли тот политический центр, на который, по идее, хотел опереться Горбачев в своих реформах. И чем больше Горбачев терял поддержку у себя в стране, тем больше он зависел от признания и помощи руководителей стран Запада.
Третье объяснение окончания холодной войны заключается в том, что советское руководство сменило идейные установки. Ряд авторов видят смену идеологических вех как следствие долговременной эрозии коммунистической идеологии. Другие считают, что эта смена произошла в результате революционной, «обвальной» гласности 1987-1989 гг. Ряд исследователей посвятили свои работы изучению «нового мышления», сменившего прежние идеологические уста
новки. Особую роль, по их мнению, сыграл отказ от марксистско-ленинских положений о классовой борьбе и неизбежности деления мира на два лагеря. Американский политолог Роберт Инглиш после многочисленных интервью со сторонниками «нового мышления» пришел к выводу, что новый взгляд на окружающий миропорядок начал зарождаться в среде партийных интеллектуалов и образованных аппаратчиков еще в 1940-1950-х гг. Другие авторы считают, что Горбачев усвоил идеи «нового мышления» из внешних источников, в общении с западными партнерами и либерально мыслящими советниками и помощниками (23).
Идеи играли громадную роль в изменении советского поведения на международной арене в годы правления Горбачева. Но уже тогда бросалась в глаза странная особенность Горбачева: он воспринимал идеи слишком серьезно. Приверженность идеям и принципам, прежде всего абстрактным идеям «перестройки», занимала чрезвычайное место в горбачевской системе приоритетов. Идеальные принципы оказались для Горбачева важнее не только текущих выгод от переговоров с западными странами, но и важнее, чем интересы государственной безопасности, как бы их ни трактовать. Таким образом, опять получается, что сами по себе идеи играли меньшую роль, чем историческая личность, которая их усвоила и поставила во главу угла своей деятельности.
Против самодостаточности идеологического фактора в окончании холодной войны говорит и возможность других сценариев демонтажа коммунистической идеологии в СССР. Во-первых, этот демонтаж мог бы протекать не так стремительно и в большей степени контролироваться сверху. В 1988 г. Горбачев и его помощники, как известно, позволили гласности в средствах массовой информации вырваться из-под контроля. В результате шквала разоблачительных и критических публикаций и телевизионных программ произошла стихийная радикальная ревизия всей советской истории, всей коммунистической идеологии и всей внешней политики. Часть «советской интеллигенции» — писатели, журналисты, телеобозреватели — стали выразителями недовольства самых широких масс и одновременно просветителями этих масс по многим вопросам, которые никогда не обсуждались публично. Десятилетия цензуры и привычной лжи сменились страстным желанием выкрикнуть слова правды. Отбросив официальные трактовки, перестроечные интеллектуалы начали пропагандировать версии истории из самиздата, а нередко — из западных публикаций. Ряд публицистов эпохи гласности возложили на Советский Союз исключительную ответственность за развязывание холодной войны, а политику США трактовали исключительно как реакцию на советский империализм и угрозу тоталитарной экспан
сии. Более консервативный и охранительный подход (которому до сих пор следует руководство Китая), как бы к нему ни относиться, установил бы рамки для ревизии истории и не создал бы ситуации, когда внешняя политика СССР стала заложницей внутренней радикализации и эмоциональной реакции на преступления прошлого.
Отказ от старой идеологии мог бы развиваться в прагматичном ключе по модели «реальной политики», в основе которой лежали бы не высокие принципы, а более приземленные и ясные представления о государственных интересах. В 1984 г. после встречи с Горбачевым премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер пришла к выводу, что «с ним можно иметь дело». Тэтчер особо отметила, что Горбачев процитировал слова лорда Палмерстона: «Нет постоянных союзников, но есть только постоянные интересы» (24). Однако советская политика в 1988-1991 гг. по своей сути оказалась прямо противоположна заповеди Палмерстона: идеалистические принципы заняли место «постоянных интересов», мессианские ожидания заменили стратегию. Летом — осенью 1987 г. Горбачев написал книгу «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира», где предлагал новый миропорядок, основанный не на интересах, а на идеалах справедливости и демократии. В этом миропорядке СССР играл ключевую реформаторскую роль, место сверхдержав занимала ООН. Вместо всемирной революционно-имперской идеи, которой руководствовалась советская внешняя политика до Горбачева, генсек предложил не менее глобалистскую, мессианскую идею, где «перестройка в СССР только часть некой всемирной перестройки, рождения нового миропорядка» (25).
Из новых идеологических мотивов вовсе не обязательно следовал полный отказ от применения силы и проекции силы на международные отношения. Для предшественников Горбачева, от Сталина до Андропова, а также для большинства членов горбачевского Политбюро в 1985-1988 гг. реализм во внешней политике всегда был синонимом силы. «Соотношение сил» и судьба державы были для них не менее, если не более важны, чем любой из постулатов коммунистической идеологии и принцип «классовой борьбы». С точки зрения державных интересов требовалось любой ценой сохранить государство. Горбачев, однако, не только отверг коммунистические постулаты, а с ними и всю послесталинскую логику советских геополитических интересов. В отношении Восточной Европы он пошел гораздо дальше — к принципиальному отказу от роли силы и любого вида вмешательства. Более того, то же самое он исповедовал даже внутри Советского Союза.
Даже в рамках «нового мышления» можно было действовать совершенно иначе, чем действовал Горбачев в области внешней и вну
тренней политики. Можно разделять весь набор этих идей и в то же время расходиться с Горбачевым в вопросе о том, когда начинать радикальные политические реформы и как проводить их, не ставя государство под угрозу полного распада. Для большинства политических деятелей идеи — лишь инструменты в достижении целей и решении задач. И чтобы понять, как идеи влияют на историю, следует внимательнее присмотреться к тому, как они формируются и используются теми людьми, которые их провозглашают. Если говорить о Горбачеве, то он взял на себя явно утопическую и непосильную задачу, когда попытался реформировать СССР и сформировать новый мировой порядок, исходя из высоких принципов «нового мышления».
Вряд ли во всемирной истории найдется еще один пример, когда государственный деятель с такой готовностью поставил бы все, включая геополитическое положение своей слабеющей сверхдержавы и собственное политическое будущее, в зависимость от воплощения глобальной этической программы. Даже Ленин, который оставался героем Горбачева по крайней мере до конца 1989 г., не был готов пойти на риск потери государственной власти в 1918 г. во имя разжигания «мировой революции», а вместо этого заключил «позорный» Брестский мир с кайзеровской Германией. Горбачев поступил наоборот — пожертвовал властью, сохраняя верность «новому мышлению». Во время споров, разгоревшихся на заседаниях Политбюро в марте 1988 г., когда обсуждалось письмо Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами», генсек четко обозначил свои приоритеты (26). Отказавшись от андроповского курса на консервативную модернизацию, он бесповоротно вступил на путь рискованных радикальных экспериментов как в идеологии, так и в политике. Этот выбор вызвал раскол в окружении генсека, и этот раскол со временем только усиливался. Члены Политбюро, работники аппарата ЦК КПСС, люди на высоких государственных постах в большинстве своем опасались, что утратят контроль над обществом и окажутся на обочине политической жизни страны. Они хорошо помнили уроки 1956 г., когда Хрущев начал спонтанную кампанию по разоблачению культа личности Сталина. Стали раздаваться голоса о том, что Горбачев хочет разрушить и пустить на ветер все, что построил Сталин. Председатель КГБ Виктор Чебриков предупредил Горбачева о возможном шоковом воздействии потока разоблачительных материалов о недавнем прошлом страны на умы советских людей. Он заявил: «Должны быть кремлевские тайны. Их никто не должен знать. Человек умирает, и с ним умирает эта тайна. Понимаете? Кстати, если посмотреть опыт других государств, то они очень строго к подобным делам относятся. У них есть установленные сроки: какой материал через 30 лет публиковать, какой — через 50 лет, а некоторые материалы прямо идут в
архив с грифом "публикации не подлежит"... Это элементарный порядок, существующий в международной практике. И мы должны его придерживаться». Егор Лигачев, опасавшийся поворота к радикализму, впервые заговорил о будущей судьбе коммунистического блока: «Допустим, мы как-то переживем, выдержим эти нападки, но ведь есть социалистические страны, в мире существует коммунистическое движение — как быть в этом случае?! Не развалим ли мы эту мощную поддержку, всегда существовавшую вместе с нашей социалистической страной? История становится политикой, и, прикасаясь к ней, мы должны думать не только о настоящем, но и о будущем» (27).
Горбачев ответил на сомнения коллег упреками в паникерстве. Ему пришел на помощь Шеварднадзе, который заявил, что «примитивизм, интеллектуальная ограниченность не позволили Н. С. Хрущеву довести до конца линию XX съезда партии». По мнению министра иностранных дел, коммунистическое и рабочее движение стало фикцией, и нечего опасаться нанести ему урон. Шеварднадзе, когда-то славословивший Брежнева, с пафосом заключил: «Возьмите Болгарию, возьмите бывшее руководство Польши, возьмите обстановку в Германской Демократической Республике, Румынии — это разве социализм?» (28).
К весне 1989 г. даже ближайшим соратникам Горбачева стало очевидно, что пересмотр советской идеологии и истории, начатый сверху, вызвал обвал всей политической системы. Горбачев перестал контролировать события как за рубежом, так и в собственной стране. В мае 1989 г. Анатолий Черняев с тревогой записал в своем дневнике: «Внутри растет тоска и тревога, ощущение кризиса горбачевской идеи. Он готов далеко пойти. Но что это означает? Любимое его словечко — "непредсказуемость". А скорее всего мы будем иметь развал государства или что-то похожее на хаос» (29).

Историческая личность
Предшественником Горбачева на пути реформ был Н. С. Хрущев. Однако сравнение этих двух деятелей требует уточнения. Российский социолог Наталья Козлова, исследуя особенности сознания русского крестьянства, пришла к интересным выводам: быстрое и безжалостное уничтожение традиционного крестьянского уклада привело к тому, что сельское население превратилось в фантастически активную и мобильную часть общества. Молодые выходцы из крестьянских семей переезжали в города и делали там карьеру. Новоявленные горожане, получившие «путевку в жизнь» от советской власти, стремились оставить позади «идиотизм деревенской жизни» и любой ценой достичь как можно более высокого положения в обще
стве. Первая когорта таких людей сформировалась в 1930-е гг. и во время Великой Отечественной войны. Им была присуща громадная жизнестойкость и жесткий прагматизм. Они верили не в принципы, а в силу принуждения и материальные привилегии. Вторая когорта мигрантов из села пришла в город в 1950-х гг. — когда процессы урбанизации и рост образованных, профессиональных групп в СССР проходили максимальными темпами. У представителей этой группы можно было встретить исключительно оптимистическое мировоззрение, а также безграничную веру в силу «идей» и культурное самосовершенствование. Некоторые неофиты из провинции верили в «социализм» больше, чем столичные жители, среди которых стремительно росло двуличие и цинизм и которые первыми перестали верить каким-либо лозунгам и обещаниям. Сельские, провинциальные выдвиженцы были обязаны партии и государству своим образованием и быстрым продвижением по карьерной лестнице (30). Именно здесь, пожалуй, и следует искать причины сходства и различий между Хрущевым и Горбачевым.
Наиболее заметной чертой характера Горбачева, отмеченной многими, был его исключительный оптимизм и уверенность в себе, способность преодолевать негативные эмоции. Молодой Горбачев обладал здоровым самолюбием и устойчивыми жизненными ценностями. Его социальная среда (Ставропольский край на юге России, Московский государственный университет, да и Политбюро, самым молодым членом которого он стал в свое время) способствовала его крайне высокой самооценке. Это была личность, которая никогда не сомневалась в своем успехе.
Из этой черты, по мнению поклонников Горбачева, исходит его естественное свободолюбие и демократичность. По замечанию Черняева, «его природный демократизм не был совсем испорчен длительной карьерой партработника, хотя кое-какие "благоприобретенные" черты сохранились. Истинная его народность сидит в нем глубоко». Когда Горбачев был введен в состав Политбюро и переехал жить в Москву, он столкнулся с цинизмом, аморальностью и коррупцией. «Будучи физически и душевно очень здоровым человеком и не избалованным жизнью в детстве и юности», продолжает Черняев, Горбачев «искренне ужаснулся тому обществу, тем порядкам и нравам, с которыми вроде свыклись, но которые открылись ему во все своем безобразии», когда он «оказался в столичном эшелоне руководящего слоя партии и государства». Его демократические устремления, заключает Черняев, в итоге возобладали, несмотря на то что политические реалии вынуждали его ловчить, лукавить и сознательно тянуть с неприятными решениями (31).
Второй важной чертой его характера, по мнению сторонников Горбачева, была наивность на грани утопизма. Один из его помощников, Георгий Шахназаров, вспоминал о «простодушной вере в здравый смысл своих коллег». По мнению Дмитрия Фурмана, это простодушие распространялось на отношение к идеям, советской интеллигенции и иностранным лидерам. Последний советский лидер наивно, по-провинциальному верил, «что та или иная истина, идея, к которой он пришел, настолько очевидна, что люди обязательно ее усвоят. Так, наверное, Лютеру казалось, что его истины настолько самоочевидны, что он вполне может убедить в них римского папу». Горбачевскую перестройку, считает он, можно считать аналогом лютеровской «реформации», и генсеку требовались качества проповедника, чтобы повести за собой свое окружение, партийный аппарат, всю страну прочь от обанкротившейся системы, милитаризма и систематической нищеты. По мнению Шахназарова, Горбачев своим проповедническим талантом заговорил партийных чиновников, создал у них иллюзию того, что его глубоко революционные, «в полном смысле подрывные для системы идеи» не подорвут их статуса (32).
Жизненный путь Горбачева (как и его жены Раисы) способствовал его стойкому убеждению в возможность «реформации» советской системы. Михаил Сергеевич окончил МГУ и уехал в провинциальный Ставрополь в 1955 г., когда вера в Сталина начала утрачивать свой сакральный смысл, а на ее место пришли романтические мечты о «коммунизме с человеческим лицом». В Москву Горбачев вернулся в конце 1970-х: к этому времени образованная элита и циничные партаппаратчики уже давно забыли о романтических идеалах и высмеивали их в анекдотах. В первые годы пребывания у власти Горбачев упорно размышлял о том, как вернуться к «ленинским принципам». В личности Ленина (вернее, в его идеальном мифологизированном образе) Горбачев видел отражение собственных черт: страстную веру в силу революционных идей, «исторический» оптимизм и уверенность в том, что можно оседлать революционный хаос и выстроить из него новый общественно-политический строй. Даже в 1989 г. Горбачев, по воспоминаниям его ближайшего помощника Черняева, «безмерно восхищался» Лениным и мысленно постоянно «советовался» с ним (33).
Для недругов Горбачева его самоуверенность и природный демократизм виделись в другом свете. Егор Лигачев считал, что Горбачев «не мог себе представить, по своему складу характера», насколько трудными могут оказаться реформы (34). Некоторые обвиняли генсека в элитаризме. Валерий Болдин, заведовавший в то время общим отделом ЦК КПСС, отмечает, что между Горбачевым и многими простыми советскими людьми существовала непреодолимая психологи
ческая пропасть. Начальник службы безопасности генсека Владимир Медведев пишет, что «интеллектуал» Горбачев, в отличие от патриархального Брежнева, в окружении советских людей чувствовал себя не в своей тарелке и предпочитал общаться с людьми с Запада (35).
Соратники Горбачева признают, что личность Горбачева контрастировала с основной массой русских, советских людей, с преобладавшим в обществе менталитетом. Но при этом они считают, что Горбачев был намного лучше народа. Черняев, к примеру, характеризует советское общество как «люмпенизированный народ с иждивенческой психологией», готовый извечно мириться с унизительной жизнью и верить в «происки империализма». По мнению сторонников Горбачева, он должен был совершить титанический подвиг, пробудить общество от гибельной спячки и советского тоталитарного рабства. Все остальное, утверждает Черняев, было неизбежным последствием этого пробуждения. Общество оказалось недостойным своего лидера: «новое мышление» опередило свое время. В этих обстоятельствах, когда советское общество, выйдя из-под контроля, начало крушить все на своем пути, Горбачев уже ничего не мог сделать — никакие тормоза бы не сработали (36).
Как отмечают враги и признают друзья, главным следствием чрезмерного оптимизма и наивности Горбачева-политика стала его непредсказуемость, неспособность планировать что-либо на перспективу и его отвращение к традиционным приемам и методам властвования. Все признают, что перестройка шла хаотично, без стратегической последовательности, а «новое мышление» было набором абстракций и не могло стать практической дорожной картой для реформ. Любимыми фразами Горбачева помимо непредсказуемости, были «процессы пошли», «жизнь покажет», «история рассудит» и т. п. По мнению Дмитрия Фурмана, все это проистекало из его чрезмерно положительного отношения к людям, особенно к советским людям. У него была «неиссякаемая вера, что народ надо только пробудить, а там "живое творчество масс" само приведет ко всему хорошему» (37). Он не сомневался в том, что, когда революционные страсти улягутся и «процессы пройдут», общество само выберет оптимальный для себя путь развития.
Даже те, кто обычно восхищается Горбачевым, признают, что эта черта его личности сыграла роковую роль в тот период, когда нужно было наметить практический курс действий для государственного аппарата, осуществить последовательную и продуманную программу перемен и предотвратить психологический разброд и идеологический раскол в обществе. Даже Черняев в своих дневниках и мемуарах не скрывает разочарования и мучительных сомнений по этому поводу. Он пишет, что Горбачев так и не приступил к значимым экономи
ческим реформам, когда у него был шанс это сделать. Он бесконечно тянул с переходом к рыночным ценам, пока финансовый кризис не разросся до чудовищных размеров. Он три года откладывал неизбежное решение о выводе советских войск из Афганистана, в результате чего война Брежнева — Андропова — Громыко стала в значительной мере «горбачевской войной». Кроме того, он позволил Борису Ельцину перехватить у себя политическую инициативу, стать вождем русского народа, поднявшимся на популистской волне против партийных чиновников и их привилегий (38). В то же время сторонники Горбачева подчеркивают, что все эти «тактические» ошибки перекрываются с лихвой благородством замысла. Они считают, что в то время никто толком не знал, как реформировать тоталитарное общество и экономику. Найти дорогу можно было только методом проб и ошибок. К тому же, если бы Горбачев заранее знал, какая сложная и опасная задача стоит перед ним, он, возможно, никогда бы за нее и не взялся (39). Подобные оценки исходят из общей установки о том, что компартия и советская империя не подлежали реформированию, были обречены на самоуничтожение.
В 1995 г., уже после ухода с политической сцены, Горбачев в откровенной беседе признался, что в его действиях было «много наивного, утопичного». Однако он добавил, что после 1988 г. он сознательно шел на риск политической дестабилизации, потому что хотел «вывести людей из апатии, разбудить в них гражданские чувства». В противном случае, сказал он, «мы бы разделили участь Хрущева», иными словами, партийная номенклатура отодвинула бы Горбачева от власти (40).
Критики Горбачева отрицают наличие в 1988 г. какой-либо серьезной угрозы его власти со стороны партийных функционеров (41). По суровому заключению американского аналитика Уильяма Одома, «Горбачев оказался неисправимым прожектером, талантливым болтуном, неспособным предвидеть вероятные последствия своих действий». Лигачев пишет, что «опаздывать, реагировать на события, когда уже было поздно, было одной из характерных черт политики Горбачева» (42). В своем интервью он так это объяснил: «Он стремился к тому, чтобы все то, что оказывало влияние на общество, задевавшее интересы общества, было осмыслено другими. Чтобы это был плод, созревший и упавший. А он его подберет... Зачастую надо было идти против течения. В истории есть масса примеров, когда лидер оставался в меньшинстве, но оказывался прав. У Горбачева, к сожалению, этого качества не было» (43). Бывший председатель КГБ Крючков говорил и писал о горбачевской «импульсивности». «Нельзя было поворачивать штурвал то в одну, то в другую сторону. Наблюдалась настоящая импульсивность, которая была связана и с са
мой личностью Горбачева, с чертами его ненормального характера». Крючков признает, что секретари обкомов в 1987 г. уже начали поговаривать о том, что Горбачев гнет не туда. Но выступление Ельцина с критикой руководства партии в ноябре перевело стрелки опасений с Горбачева на новую мишень (44).
Те, кто критикуют Горбачева, убеждены, что с другим руководителем, обладающим более сильной и твердой рукой, все сложилось бы совсем по-другому. Этот гипотетический «другой» смог бы добиться разрядки напряженности со странами Запада и постепенно преобразовать коммунистическую партию и Советский Союз. И все это, по словам критиков, можно было сделать, не разрушая основ государственной власти и не создавая повсюду хаоса политической и общественной жизни.
Для понимания причин окончания холодной войны нам важна и самооценка Горбачева в роли руководителя страны, его, так сказать, «образ себя». Этот образ связан с его целями и идеалами, но вместе с тем отражает его личностную, глубоко психологическую суть, которая позволила ему сохранить приверженность своим идеалам и целям. В конце октября 1988 г. Горбачев готовился поведать о своих новых взглядах всему миру на заседании Генеральной Ассамблеи ООН. Он дал задание «мозговому центру», в который входили Шеварднадзе, Яковлев, Добрынин, новый глава международного отдела Валентин Фалин и Черняев, подготовить речь, которая стала бы ответом на знаменитую речь Черчилля в Фултоне в марте 1946 г. Она «должна быть "антифултонская" — Фултон наоборот», сказал он. Он предложил «дать миру философию видения мира по итогам трех лет. Отметить процесс демилитаризации нашего мышления, гуманизации нашего мышления» (45).
Примером для Горбачева — как в смысле направления, которое он задал Советскому Союзу, так и на международной арене — был идеализированный Ленин в противоположность Сталину. Сталин, создавший советскую империю, практически не отделял себя от собственного творения. Малейший вызов интересам СССР он воспринимал как личную угрозу, и наоборот, любое проявление недостаточного уважения его личному статусу и авторитету (особенно со стороны иностранцев) он оценивал как недопустимое оскорбление престижа Советского Союза как великой державы. Горбачев не отождествлял лично себя с советским государством и советской империей в том виде и в той форме, как они достались ему в наследство от предшественников. Позже он сказал, что делал все, чтобы «сохранить Союз». Однако речь не шла о сохранении СССР в любой форме и любой ценой. В действительности он считал, что советская империя либо будет преобразована революционно, согласно его идеям перестройки, либо она обречена.
От Сталина и его последователей Горбачев, как уже не раз повторялось на этих страницах, унаследовал пост генерального секретаря и громадную власть. Но у него были другие приоритеты, помимо власти, престижа, стабильности и государственных интересов. На первом месте у него, как уже упоминалось выше, стояла задача создания нового мирового порядка, основанного на сотрудничестве и отказе от насилия. Это ставит Горбачева, по крайней мере в его собственных глазах, в один ряд с такими политическими фигурами XX столетия, как Вудро Вильсон, Махатма Ганди и другие всемирно известные проповедники общечеловеческих ценностей. Важно отметить, что никто из этих проповедников не преуспел в делах государственного строительства и управления.
Влияние Сталина и Горбачева на судьбу Советского Союза было исключительным. При этом вряд ли найдутся в мировой истории два государственных деятеля, занимавшие один и тот же пост и столь сильно отличавшиеся друг от друга. Сталин, действуя бесчеловечными, кровавыми методами, выстроил Советский Союз и его внешнюю империю. Вся политика Сталина была нацелена на создание великой державы. Его излюбленным методом действий было создание сфер влияния, наглухо закрытых от всяких внешних воздействий, прежде всего со стороны других великих держав. Затем он устанавливал полный контроль над этими сферами влияния с помощью террора, силы и угроз силы, политических манипуляций и шантажа — методов, отработанных впервые внутри Советского Союза. Горбачев, напротив, решительно отказался от угроз применения силы даже в тех случаях, когда речь шла о странах, где дислоцировались советские войска и через которые проходили важнейшие советские коммуникации. С необыкновенной щепетильностью он придерживался позиции полного невмешательства во внутренние дела стран Варшавского договора в Центральной и Восточной Европе. Когда Генри Киссинджер, находясь в Москве с визитом в январе 1989 г., осторожно предложил Горбачеву подумать о том, чтобы СССР и США совместно взяли под контроль возможное развитие событий в Европе, чтобы предотвратить всякие неожиданности, Горбачев, проповедующий «новое мышление», с презрением отмахнулся от этой идеи. В то же время Горбачев не спешил с выводом советских войск из Восточной Европы. Когда в октябре 1988 г. Шеварднадзе поднял вопрос: не пора ли убирать войска из Венгрии? Горбачев ответил, что «пока надо сокращать, а не убирать сразу». Он критиковал Хрущева за резкие и непродуманные сокращения армии. Уже через год Горбачеву придется пойти по этому же пути, но в гораздо большей, катастрофической спешке (46).
Западничество Горбачева
Сталин привил всей советской стране и своим подданным вирус шпиономании и крайней ксенофобии, подозрительности ко всему иностранному; в культурном влиянии Запада он видел смертельную угрозу для собственного режима. Сталин был нетерпим к чужому мнению, отличавшемуся от собственного, хотя нередко провоцировал свое окружение на «размышления вслух». Такие размышления в присутствии диктатора были крайне опасным делом. Малейший отход от утвержденной политической линии Сталин расценивал как недопустимое инакомыслие, как опасность утратить контроль над страной. Сталину было свойственно ожидать самого худшего от всех и каждого, он подозревал любых западных политиков и государственных деятелей, даже тех, кто шел навстречу СССР и подлаживался под советские интересы, в том, что они вынашивают коварные планы и плетут антисоветские сети. Горбачев, напротив, не испытывал ни грана ксенофобии или враждебности к Западу, западной жизни и культуре. Более того, ему нравилось общаться с гражданами капиталистических стран, он с уважением относился к западным политикам любых взглядов, а некоторых из них со временем стал называть своими личными друзьями. Он обладал поразительной способностью считать, что «все, что ни происходит, происходит к лучшему», и в отношениях с другими лидерами вел себя, исходя из принципов доверия, честности, сотрудничества и открытости к диалогу.
По мнению иностранцев, восхищавшихся Горбачевым, он стал первым советским руководителем, кто повел себя почти как западный политик. Тогда это явление, с учетом того, какой пост и в какой стране занимал Горбачев, мало кто сумел до конца осмыслить и оценить. Разумеется, за первые годы пребывания у власти он еще сохранял множество принятых в СССР политических и идеологических стереотипов относительно стран Запада, особенно, США. Но даже в то время, когда Горбачев все еще считал президента Рейгана, канцлера Коля и их коллег по НАТО противниками, он уже приступил к разборке железного занавеса, для начала разрешив избранной группе влиятельных интеллектуалов и чиновников свободно общаться с иностранцами, а затем открыв внешний мир для всего советского общества.
Наглядным примером западничества Горбачева может служить идея «общеевропейского дома». Вначале, в 1985 и 1986 гг., эту идею предполагалось использовать для того, чтобы вбить дипломатический клин между США и остальными членами НАТО. Однако уже к 1989 г. она вызвала в СССР общественную дискуссию и с легкой руки Горбачева стала восприниматься как синоним «возвращения в Евро
пу» и нежелания жить в закрытом обществе сталинского типа. Приверженность общеевропейским ценностям легла в основу убеждений и многих действий последнего генсека (47). Правда, некоторые, например Сергей Тарасенко, помощник и единомышленник министра иностранных дел Шеварднадзе, усматривают в этом прагматический расчет. Он утверждает, что, начиная со второй половины 1988 г., «когда мы столкнулись с трудностями внутри страны, стало формироваться сознание того, что мы сможем еще продержаться какое-то время и даже сохранить статус великой державы, только опираясь на Соединенные Штаты. Мы чувствовали, что, отойди мы на два шага от США, и мы будем отброшены» (48).
Однако проект Горбачева не был просто сухим расчетом, а зовом сердца. Как отмечает Дмитрий Фурман, западничество Горбачева было неким комплексом зависимости, которым страдали многие образованные и даже не очень образованные русские. «Для всех советских людей, в том числе и для партийной верхушки, Запад всегда был предметом вожделения. Поездки на Запад были важнейшим статусным символом. Тут уж ничего поделать нельзя — это "в крови", в культуре». Кроме того, Горбачев наслаждался своей огромной популярностью на Западе, в том числе и в США. «Горбомания» в Америке возникла в результате взаимной симпатии, естественно возникшей между Горбачевым и американской публикой (49).
Черняев восхищается способностью Горбачева настраиваться на одну волну с собеседниками — будь то руководители западных государств или же простые граждане этих стран. Он пишет в своем дневнике об успехе Горбачева в налаживании дружеских отношений с канцлером ФРГ Гельмутом Колем. В конце концов, заметил он, «новое мышление» не было чем-то таким уж оригинальным или невиданным. Новым в нем было то, что советский руководитель, сам сформировавшийся в условиях советской системы и воспитанный советским обществом, смог так быстро освободиться от советской ментальности. В тот день, когда Черняев увидел, как Горбачев и Коль ведут между собой приятную беседу, он записал в своем дневнике: «Физически ощущаешь, что мы уже вступаем в новый мир, в котором не классовая борьба, и не идеология, и вообще не противоположности и враждебность определяют. А берет верх что-то общечеловеческое» (50).
Противники Горбачева заявляют, что невероятный успех, которым Горбачев пользовался у западноевропейской и американской публики, вскружил ему голову. Он начал ставить дружеские отношения с иностранными лидерами выше интересов своей страны. Они уверяют, что Горбачеву не только политически и финансово, но и психологически необходимо было получить признание Запада: его популяр
ность в собственной стране из-за нараставшего хаоса в общественной и политической жизни стремительно падала. Валерию Болдину это видится так: «После того как началась демократизация, которая вдруг повернула не совсем в ту сторону, куда Горбачев рассчитывал ее направить, и во главе этой демократизации встал его кровный враг Ельцин, тогда он все свои чаяния возложил на Запад» (51). Кроме того, критики указывают на то, что советы, полученные Горбачевым от Запада, лишь ухудшили положение дел и сыграли зловещую роль, так как отвлекли его от приоритетов внешней и внутренней политики 1985-1987 гг. и подтолкнули к радикальным политическим реформам (52).
Особенно резко высказываются об этом советские дипломаты Анатолий Добрынин и Георгий Корниенко, заявляя, что Горбачев «растратил переговорный потенциал советского государства» в обмен на преходящую популярность и добрые отношения с западными государственными деятелями. По мнению Добрынина, западные политики извлекали выгоду из слабости Горбачева. После 1988 г. Горбачев спешил окончить холодную войну, так как это было необходимо ему лично, чтобы прорывом на международной арене компенсировать не оправдавшиеся надежды на улучшение жизни у себя в стране. А в результате «дипломатия Горбачева часто не могла добиться выгодных соглашений в переговорах с Соединенными Штатами и их союзниками» (53). Корниенко уверен, что поспешный шаг Горбачева по созданию новой политической системы в стране объясняется его излишней чувствительностью к мнению и советам Запада. Горбачев-политик страстно хотел, чтобы его называли не «вождем коммунистической партии», а «президентом СССР», легитимным лидером государства (54).
Как со всей очевидностью явствует из записей бесед Горбачева с иностранными руководителями, после 1988 г., если не раньше, общение с самыми разными западными лидерами, от социал-демократов до ярых антикоммунистов, стало для Горбачева ключевым источником психологической поддержки. В этих людях он находил понимание, готовность прислушаться и, что немаловажно, способность оценить грандиозность масштаба осуществляемой им перестройки — то, чего ему так не хватало среди коллег по Политбюро и даже среди собственных помощников-интеллектуалов.
Поклонники Горбачева подтверждают наличие у него подобной психологической зависимости от Запада. Фурман признает, что эта зависимость была и имела опасные следствия. «Во-первых, внимание Горбачева чрезмерно отвлекается на Запад. Он явно отдыхает душой во время частых поездок, в то время как в стране нарастают оппозиция и хаос». Тот же автор отвергает утверждение о том, что Запад ис
пользовал Горбачева в своих интересах и ускорил распад СССР. Однако он сожалеет, что Горбачев чрезмерно прислушивался к мнению западных коллег. Было бы лучше для страны и «правильно понятых» интересов самого Запада, «если бы Горбачев проявлял к нему большее безразличие» и критически подходил к рекомендациям американских, западногерманских и других европейских политиков (55).
Президент Джордж Буш, госсекретарь Джеймс Бейкер и посол США в Москве Джек Мэтлок признают, что действительно оказывали значительное влияние на Горбачева, но всегда отрицали, что имеют какое-либо отношение к резкой смене его внутриполитического курса и последующему развалу Советского Союза. Уже после кончины СССР Мэтлок напишет: «Если бы это было во власти США и Западной Европы — создать демократический союз из советских республик, то они бы с удовольствием это сделали» (56). Однако совершенно очевидно, что пылкие прозападные настроения Горбачева не совпадали со сдержанным прагматизмом большинства его западных коллег. Политика американцев и западноевропейцев по отношению к Советскому Союзу основывалась не на неких идеях, мессианских планах и личной порядочности, а на геополитических, экономических и военных интересах их государств.

Нежелание применять силу
Еще одна личная особенность Горбачева, которая приводила в недоумение современников и очевидцев, — это его органическое отвращение к применению силы. Разумеется, скептическое отношение к использованию военной силы в ядерный век разделяли многие сторонники «нового мышления» (57). Можно сказать, что пацифистские настроения были присущи всему поколению «шестидесятников», хорошо помнивших войну с Германией и ее колоссальные жертвы. Разрыв поколений здесь был особенно ощутим. Например, бывший министр иностранных дел А. А. Громыко, по словам своего сына, считал Горбачева и его сторонников «марсианами», людьми не от мира сего за то, что они проповедовали отказ от ключевого принципа «реализма». «Представляю себе, в каком недоумении находятся США и другие натовцы. Для них загадка, как Горбачев и его друзья в Политбюро не понимают, как используется силовое давление для защиты своих государственных интересов, — признавался он сыну. — В кризисных ситуациях дозированное применение силы оправдано... Если гордишься своим пацифизмом, не садись в кресло руководителя великой державы» (58).
Горбачев действительно испытывал странную для коммунистического правителя нелюбовь к силовым, военным и административным
мерам, что являлось одной из основополагающих черт его характера. Горбачев искренне верил в принцип ненасилия, ставя его во главу угла своей внутренней и внешней политики, а также личных отношений. Его коллеги и соратники подтверждают, что для Горбачева «нежелание проливать кровь было не только критерием, но и условием для его политической деятельности». По их признанию, Горбачев «по характеру не только не способен применять диктаторские методы, но даже прибегать к жестким административным мерам». Недруги Горбачева заявляют, что он «боялся кровопролития», даже когда это диктовалось интересами государства (59).
Нельзя сказать, что одна лишь приверженность идеям «нового мышления» и либеральным ценностям неизбежно должна была привести Горбачева к отречению от силовых методов. Либеральные политики сплошь и рядом применяют силу во имя либеральных целей. Значительное число демократически мыслящих людей и бывших диссидентов впоследствии считали, что позиция Горбачева, полностью отказавшегося от применения силы в период с 1988 по 1991 г., была порочной и, возможно, даже аморальной. Либеральный российский философ Григорий Померанц похвалил Горбачева за решение «отпустить» страны Центрально-Восточной Европы. Но при этом, сказал он, Горбачевым «отпущены были и силы разрушительные», в результате чего в Закавказье, Средней Азии и других регионах Советского Союза начались варварские погромы, этнические чистки, кровавый хаос. «Именно после Сумгаита, почувствовав слабину власти, оживились агрессивные националистические движения». «Воля к насилию копилась год за годом... Первая обязанность государства — удержать этот хаос», — напомнил Горбачеву Померанц. Еще один либеральный интеллектуал, Владимир Лукин, осуждающе заметил: «Жесткость в такой стране, как Россия, а тем более Советский Союз, была нужна» (60).
Пока холодная война в Европе шла к своему завершению, на здании самого Советского Союза образовывались все более глубокие трещины, и это не было простым совпадением. В обоих случаях предпочтения Горбачева, его личные качества сыграли главную, основополагающую роль. На идеологическом уровне советский лидер никогда не разделял между собой окончание холодной войны и достижение успешных преобразований в СССР. Одним из компонентов такого подхода была идея о неприменении силы, возникшая из личной неприязни Горбачева к силовым методам. После трагедии в Тбилиси в апреле 1989 г. (тогда по просьбе руководства компартии Грузии советские войска разогнали демонстрантов, пустив в ход саперные лопатки и слезоточивый газ; погибло около 20 мирных граждан) Горбачев наложил устный запрет на использование военной силы в гражданских
конфликтах. И это в то время, когда националистические сепаратисты уже начали растаскивать страну на части. «Отныне без решения Политбюро в таких делах армия не должна участвовать», — сказал генсек, обращаясь к министру обороны Язову. 11 мая, на обсуждении в Политбюро массовых националистических выступлений в Прибалтике, Горбачев заявил: «Мы признали, что и во внешней политике сила ничего не дает. А уж внутри — тем более не должна и не будем к ней обращаться» (61). Примечательно, что таким образом Горбачев отказал республиканским и местным властям в помощи и праве наводить порядок — то, на чем держится государственный суверенитет и что является конституционным правом и долгом главы государства. За некоторым исключением, Горбачев до последнего дня своего пребывания у власти стойко придерживался этого, столь необычного для коммунистического лидера принципа.
Западные политики, в частности Буш и Бейкер, знали об этой особенности Горбачева-политика и успешно этим пользовались. Так, например, Буш во время встречи на Мальте предложил Горбачеву заключить джентльменское соглашение по поводу прибалтийских республик, где широкие массовые движения начали требовать полного отделения от СССР. Это было явным вмешательством одной сверхдержавы во внутренние дела другой в нарушение негласного табу, которое уже давно соблюдалось в американо-советских отношениях. Буш тем не менее нашел нужный подход. «Мне бы хотелось иметь наиболее полное представление о вашем отношении к Прибалтике, — сказал он. — Здесь нельзя допустить движения назад. Возможно, нам лучше обсудить данную тему частным образом, поскольку я бы очень хотел понять вашу главную мысль об этом весьма сложном деле». Так как вопрос о Прибалтике был преподнесен в нужном контексте, и Буш показал, что заботится об успехе горбачевской политики «нового мышления», Горбачев с готовностью с ним согласился, чтобы во имя нового мирового порядка не допустить движения назад в американо-советском сотрудничестве. В результате они пришли к договоренности, что американцы будут воздерживаться от любых попыток оказывать помощь движению за отделение Прибалтики от СССР, а Горбачев, в свою очередь, будет воздерживаться от применения военной силы в решении прибалтийской проблемы (62).
Сам Горбачев спустя много лет после того, как утратил власть, продолжает оставаться твердым приверженцем принципа неприменения силы. Он очень сожалеет о тех случаях, когда войска все же были задействованы против гражданского населения в советских республиках. Вспоминая все эти кризисные ситуации (армянские погромы, устроенные толпами азербайджанцев в Сумгаите в феврале 1988 г., межэтнические столкновения в Нагорном Карабахе, кровопролития
в Тбилиси в апреле 1989 г. и в Баку в январе 1990 г., карательные меры в Вильнюсе и Риге в январе 1991 г.), Горбачев сказал: «И сколько ни было потом попыток повязать Горбачева кровью — не удалось» (63). По сути, эти слова Горбачева резонируют с характеристикой, которую ему дал Лигачев: «К таким мерам, которые были связаны с насилием, но направленным на спасение людей, он считал нужным прибегать только тогда, когда самому последнему гражданину будет ясно, что иного выбора нет. Это была черта характера» (64). Всякий раз, когда военные контингенты начинали подавление национально-территориальных конфликтов, выполняя расплывчатые, возможно, устные инструкции из Москвы, Горбачев немедленно уходил от ответственности за пролитие крови, и военным приходилось брать на себя весь удар националистов и радикально-демократической прессы. Подобная схема производила двойной эффект: с одной стороны, она парализовала и разрушала морально советскую армию, а с другой — придавала сил тем, кто хотел развалить Советский Союз (65).
Решение Горбачева ради высоких принципов отказаться от применения силы в международных отношениях и во внутренней политике — явление в мировой истории поразительное и уникальное. Канадский исследователь Жак Левек отмечает, что «то, как СССР отделил себя от советской империи [в Восточной Европе], и то, как он пришел к своему мирному концу», связано друг с другом и «может оказаться самым благим вкладом Советского Союза в мировую историю» (66). Правда, принципиальное неприменение силы Горбачевым, которое так высоко ценили на Западе, в самой России, похоже, не вызывало восторга. Для своих соотечественников Горбачев, помимо всех прочих ипостасей, был в первую очередь и прежде всего «царем», гарантом стабильности, гражданского мира и достатка, а также существования самого государства. Горбачев оказался неспособным исполнять эту роль, и, более того, он сам от нее отказался в кризисной ситуации. Это, безусловно, способствовало внезапному крушению Советского Союза и тому, что десятки миллионов русских и нерусских людей оказались брошенными на произвол судьбы среди обломков империи — в нищете, без работы, а иногда и без крова над головой.

Горбачев, мирные революции 1989 года и воссоединение Германии
Сложное сочетание таких сторон личности Горбачева, как оптимизм, наивность, непредсказуемость, западничество и нелюбовь к насилию, в полной мере отразилось на советской политике во время распада просоветских режимов в Восточной и Центральной Европе и
на отношении самого Горбачева к падению Берлинской стены и краху ГДР. И сторонники, и противники Горбачева указывают на то, что, начиная с 1987 г., проводимая Горбачевым внешняя политика редко обсуждалась официально на заседаниях Политбюро — в основном все происходило в узком кругу. В международных делах Горбачев опирался на министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе и помощника Черняева, но опять-таки насущные темы в большей мере обсуждал с глазу на глаз, т. е. непосредственно с зарубежными лидерами. Многие межведомственные структуры, ответственные за принятие решений (Совет обороны, комиссия «большой пятерки», которая работала над предложениями по сокращению вооружений и являлась неформальной связкой между МИД, КГБ и Министерством обороны), часто оказывались не в курсе этих переговоров. Как вспоминает Лигачев, он и другие члены Политбюро не особенно разбирались в международных делах и, доверившись Горбачеву и Шеварднадзе, «от месяца к месяцу сдавали все позиции» по германскому вопросу (67). Одним словом, Горбачев, хоть и не считал себя наследником Сталина, тем не менее воспользовался сталинским правом единолично принимать жизненно важные политические решения. Таким образом, личные черты характера Горбачева и его своеобразие в качестве государственного деятеля могли влиять на внешнюю политику СССР без особых сдержек и противовесов.
В частности, не последнюю роль в том, что коммунистические режимы в Восточной и Центральной Европе (за исключением Румынии и Югославии) скончались мирно, сыграл именно горбачевский «антисталинизм». Как показано в исследовании американского политолога Марка Крамера, расшатывание устоев коммунистических режимов в странах бывшего соцлагеря явилось побочным эффектом политики гласности и перестройки в Советском Союзе. А когда стали падать один за другим режимы в Польше и Венгрии, затем в ГДР, Болгарии и Румынии, то эти события отразились на положении в самом СССР — подрывался авторитет Горбачева, страх перед репрессиями исчезал, росла открытая оппозиция контролю государственных и партийных органов (68).
Почему же Горбачев и его советники (но не все члены Политбюро и военные) решили оставить союзников по социалистическому лагерю на произвол судьбы, позволив событиям в Центральной и Восточной Европе развиваться фактически без участия и контроля Москвы? Ключевую роль здесь сыграл идеологический фактор «нового мышления» и мессианской задачи Горбачева объединить Северную Америку, Европу и СССР в рамках единой структуры безопасности и «общеевропейского дома» от Ванкувера до Владивостока. В конце января 1989 г. для работы с различными ведомствами и научными цен
трами и изучения возможных непредвиденных последствий событий в Восточной и Центральной Европе Горбачев назначил комиссию по международным делам при Политбюро во главе с Александром Яковлевым. Яковлев заказал академическим институтам, МИД и КГБ ряд аналитических записок. Однако при этом комиссия Яковлева не затребовала мнения Генерального штаба. Большинство записок предсказывало всеобщий кризис в соцлагере. В записке международного отдела ЦК заключалось, что на первый план выдвинулся экономический фактор, способность страны вписаться в мировое хозяйство. Восточноевропейские союзники СССР в этом смысле уже давно оказались «в сильнейшем магнитном поле экономического роста и социального благосостояния западноевропейских государств. На этом фоне, с одной стороны, меркнут их собственные достижения, а с другой — практически не воспринимаются существующие на Западе реальные проблемы и трудности». В этой обстановке «в ряде социалистических стран идет процесс отторжения обществом существующих политических институтов, идеологических ценностей». В меморандуме, составленном Олегом Богомоловым и учеными из Института экономики и мировой социалистической системы, сделан вывод, что если правящие партии не пойдут на уступки оппозиционным силам, то начнется цепная реакция народных восстаний, наподобие событий в Венгрии в 1956 г. Аналитики предупреждали, что кризис в восточноевропейских странах зашел слишком далеко и только «революции сверху» могут предупредить «революции снизу». Во всех документах были представлены возражения против любой формы советской интервенции в этих странах. Вывод у всех был один: какой-либо военно-политический нажим не гарантирует успеха, но зато может вызвать цепную реакцию насилия и развал советского блока изнутри. Некоторые говорили о возможности «финляндизации» союзников, т. е. налаживания добрососедских отношений по модели Финляндии и выводе советских войск из Восточной Европы. Авторы записок ломились в открытую дверь. Горбачев и его соратники по «новому мышлению» (Яковлев, Шеварднадзе, Черняев, Шахназаров) были и сами убеждены, что военное вторжение в Чехословакию в 1968 г. было ужасной ошибкой, и они ни при каких условиях не собирались даже рассматривать вопрос использования советских войск (69).
Но все это не в полной мере объясняет отсутствие позитивного вовлечения СССР в события в Восточной Европе. Ведь можно было попытаться более решительно координировать действия с реформаторскими силами внутри правящих режимов в ГДР, Польше и Чехословакии — предоставить им материальную поддержку и воздержаться от односторонних шагов, которые ускоряли процессы распада Варшавского договора. Объяснить пассивность советского руководства
можно двумя обстоятельствами. Во-первых, Горбачев и его окружение были полностью поглощены реформами политической системы у себя дома, начавшимися в конце 1988 г. С этого момента события в СССР развивались лавинообразно и с головой накрыли политическое руководство страны. Горбачев и его советники, включая тех, кто курировал ситуацию в странах Варшавского пакта, были всегда заняты чем-то другим. Например, основная часть времени Георгия Шахназарова, помощника Горбачева по «социалистическому содружеству», уходила на составление служебных и докладных записок к первым частично свободным парламентским выборам в СССР в марте 1989 г., на написание нового законодательства, а позже — на работу с текстами выступлений Горбачева и выполнение его поручений к Съезду народных депутатов СССР, который открывался в Москве 25 мая. Во-вторых, в Советском Союзе уже свирепствовал финансовый кризис. В январе 1989 г. Горбачев объявил о сокращении советских вооруженных сил в Центральной и Восточной Европе на 14 % и уменьшении военного производства на 19 %. Эти меры подтвердили его позицию, высказанную во время «антифултонской речи» в ООН 7 декабря 1988 г. Вместе с тем это была отчаянная попытка руководства страны сократить государственные расходы. У советских руководителей просто не было денег на то, чтобы повлиять на события в Центральной и Восточной Европе: им оставалось лишь наблюдать за тем, как правительства этих стран обращаются за кредитами и иными формами поддержки к Западу (70).
И все же даже теперь, по прошествии времени, поражаешься, как просто, словно мимоходом, Горбачев отказался от восточноевропейской части советской империи и как легко страны этого региона пошли своей дорогой. 3 марта 1989 г. председатель Совета министров Венгрии Миклош Немет проинформировал Горбачева о своем решении «полностью снять электронные и технологические средства защиты с западных и южных границ Венгрии. Нужда в них отпала, и они служат лишь для того, чтобы ловить граждан Румынии и ГДР, которые пытаются нелегально уйти на Запад через Венгрию». Он осторожно добавил: «Конечно, нам надо будет поговорить с товарищами из ГДР». Единственными словами Горбачева, сохранившимися в записи, были: «Мы строго охраняем наши границы, но и мы движемся в сторону большей открытости». В дальнейшем вместо консультаций с лидером ГДР Хонеккером Немет и его коллеги договорились с канцлером ФРГ Гельмутом Колем о том, что Венгрия будет беспрепятственно пропускать всех восточных немцев в Австрию, для того чтобы они потом направлялись в Западную Германию (71).
Подобный же принцип невмешательства и отсутствие внятной стратегии отличали советскую дипломатию и в решающий период
лета и осени 1989 г., когда события в Центральной и Восточной Европе приняли революционный характер. Современным исследователям пока не доступны документы, отражающие содержание телефонных разговоров между Москвой и Варшавой, а также шифропереписка, которая велась в переломный момент, когда поляки на парламентских выборах 4 июня проголосовали за «Солидарность», и в течение последующих двух месяцев, когда решался вопрос о президентстве Войцеха Ярузельского. Как вспоминает Мечислав Раковский, один из руководителей ПОРП, выступивший за реформы в стране, Горбачев звонил ему, чтобы узнать «что происходит». При этом советский руководитель умело избегал каких-либо советов и не произнес ничего, что можно было бы трактовать как намек на вмешательство в польские дела (72). 11 сентября, когда венгерское правительство открыло границы своего государства «туристам» из ГДР, желавшим перебраться на постоянное место жительства в ФРГ, Москва по-прежнему подчеркнуто хранила молчание. Когда Венгрия под давлением Хонеккера ограничила выезд, «туристы» из ГДР хлынули в Прагу. В результате десятки тысяч восточных немцев заполнили улицы Праги и Будапешта, что дестабилизировало ситуацию в этих странах. 27-28 сентября министр иностранных дел Шеварднадзе, предположительно по указанию Горбачева, встретился со своими коллегами Джеймсом Бейкером и Гансом-Дитрихом Геншером во время заседания Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, чтобы обсудить проблему. Итогом этой встречи стало разрешение немцам из ГДР временно проживать на территории посольств ФРГ в Праге и Будапеште. Позднее им было разрешено на специальных поездах проехать через всю территорию ГДР в Западную Германию (73).
Позднее Горбачев утверждал, что к началу 1989 г. он уже был готов вывести все советские войска из Центральной Европы, но собирался делать это неспешно, главным образом не из-за геополитической обстановки, а потому что был связан по рукам и ногам у себя дома. В подтверждение этих слов Черняев пишет: «Было опасение, что, если мы начнем выводить войска, поднимется вой: за что мы сражались, за что миллионы наших солдат погибали в Великой Отечественной войне? Почему мы от этого отказываемся? Горбачев в то время очень болезненно относился к таким моментам» (74).
Горбачев был еще больше озабочен тем, какую позицию займут в отношении его реформ администрация Буша и правительство ФРГ. В Вашингтоне новые люди у власти относились отрицательно к «роману» Рейгана с Горбачевым, планам безъядерного мира и т. п. Роберт Гейтс, Ричард Чейни и Брент Скоукрофт не воспринимали всерьез горбачевские призывы к «новому мышлению», считая их в лучшем случае неискренними, а в худшем — намеренным обманом.
Даже вывод советских войск из Афганистана, завершившийся в феврале 1989 г., не поколебал их в этом мнении. Прагматик и сторонник баланса сил Скоукрофт объяснял этот шаг необходимостью «перегруппироваться после поражения». Его вывод: «Приоритеты СССР не изменились, а просто сузились» (75).
Тем не менее к лету 1989 г. президент США Джордж Буш и госсекретарь Джеймс Бейкер пришли к заключению, что им все же придется иметь дело с Горбачевым. Более того, они поняли, что личность Горбачева играет очень важную роль. «Слушайте, этот парень и есть "перестройка", говорил Буш сомневающимся экспертам. Он не придал значения анализу, проведенному советским отделом ЦРУ, который показывал, что Горбачев теряет контроль над событиями и не может являться надежным партнером в долгосрочном плане. В июле Буш отправился в Польшу и Венгрию, где поддержал коммунистов-реформаторов и призвал националистов, жаждавших свергнуть коммунистический режим, не раскачивать лодку. Эта поездка и личные беседы Буша с Горбачевым развеяли опасения советского лидера (76). В сентябре 1989 г. Шеварднадзе и Бейкер провели переговоры на ранчо госсекретаря США в Вайоминге. Присутствовали только ближайшие помощники и переводчики. Шеварднадзе с откровенностью, поразившей американцев, рассказывал о кризисных проблемах, с которыми начал сталкиваться Кремль, о разногласиях внутри руководства, о растущем недовольстве среди военных. Шеварднадзе и Бейкер расстались друзьями, и эта дружба в дальнейшем пережила распад СССР (77).
Волновала Горбачева и позиция правительства Западной Германии, в том числе в отношении ГДР. В советском политическом классе, если не считать горстки приверженцев «нового мышления», внешнеполитические и военные круги по-прежнему с подозрением косились на ФРГ. Сам Горбачев в течение двух лет отказывался встретиться с канцлером Гельмутом Колем из-за того, что тот сравнил его перестройку с геббельсовской пропагандой. Тем не менее к концу 1988 г. Горбачев принял Коля в Москве и сумел установить с ним прекрасные личные отношения. Их дружба не замедлила отразиться на внешней политике СССР в германском вопросе, один западный ученый описал это событие как «замену одного союзника на другого» — ни много ни мало. В то время как между Кремлем и Бонном произошло резкое потепление, отношения Горбачева с руководством ГДР становились откровенно неприязненными. Горбачев и Шеварднадзе лишили руководство Восточной Германии тех рычагов влияния на международную политику СССР, которыми оно столь часто и с успехом пользовалось в прошлом (78).
Когда Горбачев прибыл в Западную Германию для четырехдневного визита, проходившего 11-15 июня 1989 г., на улицах и площадях немецких городов его встречали громадные толпы людей, почти истерически скандировавших его имя. «Горбимания» западных немцев разительно отличалась от той угрюмой неприветливости, с которой советские граждане все чаще встречали своего лидера дома. В результате общения с Колем психологическая зависимость Горбачева от Запада еще более усилилась. Многим было ясно, что западные немцы прежде всего хотели от советского руководителя помощи в объединении страны. Но Горбачеву казалось, что он добился главной цели: канцлер ФРГ поддержал горбачевскую перестройку и его идею ввести Советский Союз в «общеевропейский дом». В свою очередь, он не протестовал, когда Коль предложил совместно помочь реформам в ГДР и, в частности, постараться убрать с дороги Хонеккера. Черняев утверждает, что в совместной декларации, согласованной лидерами ФРГ и СССР, из всех принципов и норм международного права, под которыми они подписывались, был намеренно выделен пункт об «уважении права нации на самоопределение». Этим подразумевалось, что СССР не будет применять силу и противодействовать переменам в Восточной Германии. В то же время Коль устно заверил Горбачева в том, что ни он сам, ни его правительство не заинтересованы в дестабилизации положения в ГДР (79). Эта неофициальная договоренность сыграла решающую роль в последующем мирном воссоединении Германии.
Однако Коль просто не мог оставаться безучастным, когда перед ФРГ открылась возможность содействовать переменам в Центральной и Восточной Европе. 25 августа 1989 г. Коль добился соглашения с правительством Немета в Венгрии, по которому венгры открыли границу с Австрией для перебежчиков из ГДР. За это Венгрия получила 1 млрд марок для покрытия своего бюджетного дефицита. Детали этого соглашения, сыгравшего роковую роль для судьбы ГДР, стали известны из сборника документов, опубликованных самим Колем (80). До сих пор неясно, когда и какую информацию об этой сделке получила Москва. Когда венгерский лидер послал записку Шеварднадзе о своей договоренности с ФРГ открыть границу (финансовая сторона вопроса в ней не упоминалась), Шеварднадзе лишь ответил: «Это дело, которое касается только Венгрии, ГДР и ФРГ» (81). В октябре Хонеккер сообщил Горбачеву о том, что Немет получил от СДПГ заем на сумму в 550 млн марок при условии, что «венгры откроют границу с Австрией» (82).
Какова была реакция Горбачева на это, неизвестно до сих пор. Он и остальные приверженцы «нового мышления» еще с 1987 г. видели в Хонеккере закоренелого реакционера после того, как тот начал
открыто выступать против политики Горбачева (83). Секретарь ЦК Вадим Медведев, отвечавший за связи с социалистическими странами и за идеологию, побывал в ГДР в сентябре 1989 г. и вернулся в Москву «с нелегкими мыслями». Согласно его выводу, «первое, что надо было сделать, — это принять решение о смене руководства, тем более что в отличие, например, от Чехословакии и Болгарии тут не возникало сложностей с подбором преемника». Об этом он доложил Горбачеву (84). В то же самое время сотрудники КГБ, работавшие в ГДР, сообщали в Москву о расстановке сил в руководстве ГДР (не вдаваясь в подробные политические рекомендации) и указывали на то, что ситуация требует немедленной отставки Хонеккера (85).
5 октября 1989 г. Черняев записал в своем дневнике: «М. С. [Горбачев] завтра летит в ГДР на 40-летие. Очень ему не хочется. Два раза звонил... В поддержку Хонеккера не скажу ни слова... Республику и революцию поддержу». Черняев был под впечатлением шифровок о стремительно развивавшейся революции в Восточной Германии. «Сегодня в Дрездене 20 ООО человек вышли на демонстрацию, вчера в Лейпциге еще больше. Идет информация, что в присутствии Горбачева начнут штурмовать стену. Жуткие сцены при прохождении спецпоезда с гэдээрововскими беженцами из Праги в ГДР через Дрезден. Вся западная пресса полна статьями о "воссоединении" Германии» (86). Во время пребывания в ГДР советский руководитель так и не высказал своей четкой позиции о происходящем. Он видел, что «процессы пошли», но стойко придерживался тактики невмешательства. На встрече с руководством ГДР он говорил нарочито туманным языком, сказав, например, что того, кто опаздывает, «наказывает жизнь». Позднее это высказывание расценивалось как явный сигнал к снятию Хонеккера, но неизвестно, что Горбачев имел в виду на самом деле. В то время большинство обозревателей, включая самих немцев, не обратили особого внимания на эту расплывчатую фразу. Выступая перед широкой аудиторией в Берлине, он цитировал стихотворение русского дипломата и поэта Федора Тютчева:
«Единство, — возвестил оракул наших дней, — Быть может спаяно железом лишь и кровью...» Но мы попробуем спаять его любовью, — А там увидим, что прочней...
Предназначалась ли эта цитата руководству ФРГ в качестве предостережения — на тот случай, если оно вдруг замышляло силой присоединить к себе ГДР? Или, напротив, означала согласие советского руководства на воссоединение страны на мирных, добровольных началах? Сотрудники аппарата Белого дома Филипп Зеликов и Кондолиза Райе восприняли стихотворение как «странный способ пре
достеречь ФРГ о том, что необходимо уважать сложившиеся после войны реальности» (87).
Виталий Воротников записал рассказ Горбачева о впечатлениях от своего визита, которыми он поделился с членами Политбюро. Генсек признался, что ему было «неловко» видеть факельное шествие молодежи, скандировавшее «Горби! Горби!» перед трибуной, где стоял он и руководство ГДР. Горбачев рассказал коллегам, что Хонеккер утратил связь с реальностью и что в ГДР зреет взрыв. Никаких мер по этому поводу он обсуждать не стал. Горбачеву явно не хотелось обсуждать на Политбюро возможные последствия краха ГДР для СССР. Тезисы выступления Горбачева на Совете обороны 17 октября содержат примечательный тезис: «Правительства стран НАТО не перестали быть нашими потенциальными противниками, не отказались от своих намерений "отбросить коммунизм", подорвать роль Советского Союза как мировой державы. Наметившиеся позитивные сдвиги не приобрели еще необратимого характера». Неизвестно, думал ли так сам генсек или он просто выражал общепринятое среди военных мнение (88).
16 октября восточногерманские лидеры Вилли Штоф, Эгон Кренц и Эрих Мильке отправили в Москву своего эмиссара, чтобы просить Горбачева поддержать отставку Хонеккера. Глава госбезопасности «Штази» Мильке был уверен, что с передачей власти опоздали — революцию уже не удастся погасить. Горбачев не стал собирать всех членов Политбюро, а устроил у себя совещание, на котором присутствовали Яковлев, Медведев, Крючков, Рыжков, Шеварднадзе и Воротников. Горбачев предложил связаться с Колем и Бушем. Кроме того, он сказал, что советским войскам в ГДР «следует вести спокойно, без демонстрации». Впервые советский лидер заметил, что речь может пойти «о возможном объединении Германии». Но никакого группового обсуждения того, что нужно делать в этой ситуации, не последовало. Как только Хонеккер окончательно ушел со своего поста, 1 ноября новый руководитель ГДР Эгон Кренц встретился с Горбачевым, чтобы обсудить будущее ГДР. Горбачев был потрясен, узнав, что ГДР задолжала Западу 26,5 млрд долларов, а дефицит бюджета на 1989 г. составляет 12,1 млрд. Он признался Кренцу, а позже — своим коллегам в Политбюро, что без помощи Западной Германии СССР не сможет «спасти» ГДР. Горбачев одобрил предложение Кренца легализовать выезд некоторого количества граждан ГДР на Запад и тем самым уменьшить социальное напряжение в Восточной Германии. Горбачев и Кренц не обсуждали никаких планов постепенного демонтажа пограничного режима между ГДР и Западным Берлином.. 3 ноября на заседании Политбюро Шеварднадзе предложил: «Лучше самим убрать» Берлинскую стену. Глава КГБ Крючков заметил:
«Если убрать, трудно восточным немцам будет». Насколько можно судить по обрезанным фрагментам записей Политбюро, сделанным помощниками Горбачева, он по этому поводу ничего не заметил. Горбачев все еще надеялся, что Кренц удержится у власти, и был уверен, что «Запад не хочет объединения Германии». Он не исключал, что процесс объединения пойдет, но рассчитывал, что он будет протекать медленно и СССР будет ключевым игроком в этом процессе наряду с ФРГ и ГДР (89).
Падение Берлинской стены 9 ноября 1989 г. стало для всех сторон полной неожиданностью. Руководители ГДР, действуя под давлением революционного движения в стране, приняли решение открыть контролируемое движение населения между Восточным и Западным Берлином. Однако они это сделали исключительно неуклюже. Представитель правительства Кренца, Гюнтер Шабовский, совершил исторический «ляп» на пресс-конференции с западными журналистами, объявив, что, согласно новым правилам, «постоянный режим выхода возможен через все пограничные пункты ГДР с ФРГ». На вопросы журналистов о том, когда этот режим вступает в силу, Шабовский, запнувшись, ответил: «Немедленно». Это была одна из самых многозначительных оговорок во всемирной истории. Напрасно потом Шабовский пытался уточнить, что вопрос о проходе через Берлинскую стену еще не решен руководством ГДР. Западные журналисты уже бросились к телефонам сообщать сенсацию. Жители Восточного Берлина, узнав о новости из западных телевизионных новостей, бросились к стене, требуя немедленного права прохода. Так неуклюжая попытка Кренца выпустить пар народного недовольства привела к срыву всех заклепок. Падение режима стены под натиском толп восточных немцев положило начало необратимому краху ГДР. События в Берлине застигли Горбачева, Шеварднадзе и других кремлевских руководителей врасплох. Советский посол в ГДР Вячеслав Кочема-сов тщетно пытался дозвониться по секретной телефонной линии до Горбачева или Шеварднадзе. Как вспоминает один из старших сотрудников посольства, «все руководство было занято, и никто не мог найти время для ГДР». На самом деле все в кремлевском руководстве уже легли спать (90).
Горбачев не стал создавать никаких чрезвычайных комиссий и групп реагирования по германскому вопросу. Не было никакого содержательного обсуждения положения дел в Германии. Представители вооруженных сил, как и специалисты по Германии, такие как Валентин Фалин и Николай Португалов, были фактически исключены из процесса обсуждения и принятия решений. Между тем, как верно отметил Левек, падение Берлинской стены сгубило великий замысел Горбачева о постепенной мирной интеграции Восточной и
Западной Германии, Восточной и Западной Европы и Советского Союза со странами НАТО. Еще 17 октября, на встрече с Горбачевым, Вилли Брандт, старый партнер СССР по разрядке и президент Социалистического интернационала, осторожно намекал, что создание «общеевропейского дома» и преодоление раскола между Восточной и Западной Европой может со временем позволить поставить вопрос о мирном воссоединении Германии. Горбачев отвечал философски: «Давайте подумаем. Будущее покажет, как будет выглядеть объединенная Европа. У истории достаточно фантазии». После падения Берлинской стены история пошла вперед семимильными шагами, опрокинув осторожные расчеты и Горбачева, и Брандта. Вместо того чтобы терпеливо дожидаться, когда СССР и Запад построят «общеевропейский дом», жители ГДР вместе с остальными правительствами и народами восточноевропейских стран «ринулись сквозь Берлинскую стену», чтобы стать частью Запада немедленно и пользоваться всеми благами западного образа жизни (91).
Чем же были заняты мысли советского руководства в тот знаменательный день? Судя по имеющимся в нашем распоряжении записям и воспоминаниям, 9 ноября, накануне заседания Политбюро, Горбачев проводил информационное совещание в Ореховой комнате, на котором делился своими тревогами в связи с политической ситуацией в Болгарии и сепаратистскими настроениями в Литве. В повестку дня заседания Политбюро входило обсуждение сроков и плана работы Второго съезда народных депутатов СССР, а также возможных изменений в Конституции. Кроме того, предстояло обсудить важную тему, связанную с требованиями независимости в Литве, Латвии и Эстонии. На фоне экономического и финансового обвала центра, Литва и другие республики начали принимать законы, отделявшие их экономику от общего хозяйства СССР. Советское руководство обсуждало программу перевода прибалтийских стран на «хозяйственный расчет», т. е. придания им особого рыночного статуса. Чтобы избежать разговоров об уходе прибалтов, в группу кандидатов на «хозрасчет» добавили Белоруссию. Николай Рыжков выразил общее чувство кризиса и тупика на Политбюро: «Что делать? Внести общий свободный рынок между изолированными республиками? Но это хаос. Надо бояться не Прибалтики, а России и Украины. Пахнет всеобщим развалом. И тогда нужно другое правительство, другое руководство страны, уже иной страны». Он требовал начать реформу цен, без которой был невозможен настоящий переход к рынку. Горбачев признал, что надо переходить к рынку, но при этом отказался отпустить цены. По его словам, резкий рост цен вывел бы народ на улицу, и народ смел бы правительство. С оптимизмом, свойственным только одному ему, генсек считал, что еще можно балансировать, предостав
ляя постепенно все большие права отдельным республикам Союза, и все обойдется. Он признавал, что крайние националисты могут пойти на отделение. Но, ссылаясь на тактику Ленина по спасению режима большевиков в начале 1918 г., генсек полагал, что еще можно избежать нового «похабного Брестского мира» и что прибалтийские республики можно будет удержать в Союзе с помощью экономических стимулов и уступок по национальной культуре и языку» (92).
Эти события высветили склонность Горбачева к спонтанным решениям, а также то, как его редкий оптимизм, сопряженный с хронической нерешительностью, повлиял на политику СССР во время головокружительных перемен. Даже Георгий Шахназаров, горячий поклонник Горбачева, за его выжидательную позицию позже назовет своего шефа современным Фабием Кунктатором (по имени древнеримского полководца, который месяцами уклонялся от сражения с Ганнибалом) (93). Сыграло роль и то, что в душе самого Горбачева боролись два начала. С одной стороны, он не мог признаться самому себе в том, что его план возможного обновления социализма обречен на неудачу не только в странах Центральной Европы и в Восточной Германии, но и в самом Советском Союзе. Горбачев по-прежнему верил, что «социалистическая база» перестройки будет сохранена, и эти иллюзии позволяли ему, не обращая внимания на хор тревожных голосов, с сочувствием и надеждой наблюдать за стремительным процессом распада коммунистических режимов сначала в Польше и Венгрии, затем в ГДР и остальных странах Центральной Европы (94).
В феврале 1990 г. на переговорах с госсекретарем Бейкером и канцлером Колем в Москве те, как выяснилось по рассекреченным документам, обещали ему, что «НАТО не должно расширять сферу своего действия» на восток. Но это устное обещание не имело статуса международной договоренности и впоследствии было забыто западной стороной. Добрынин позже раздраженно заметил: «Горбачев и Шеварднадзе были талантливыми, но неопытными переговорщиками. Их подвела излишняя торопливость, самоуверенность и податливость на похвалы западной прессы. В итоге западные партнеры на переговорах часто обыгрывали их и обводили вокруг пальца». Горбачеву не удалось вовремя и напрямую выставить условия со стороны СССР насчет объединенной Германии (о нейтралитете и демилитаризации Германии, о денежной компенсации за вывод советских войск). Вместо этого он медлил, действовал наугад и сдавал одну позицию за другой. Добрынин вновь обращается к таким качествам Горбачева, как природный оптимизм, самоуверенность и беспредельная вера в то, что «ход истории» все решит и всех рассудит. По мнению Добрынина, в международных делах эти качества сослужили Горбачеву плохую службу: когда ситуация становилась все более безнадежной, он пи
тал неоправданные надежды на то, что ему удастся, вопреки слабости своих позиций, убедить западных партнеров в правильности своих инициатив. Эта манера Горбачева действовать как азартный игрок, ставя все на карту, проявилась, по словам Добрынина, еще во время встречи Горбачева с Рейганом в Рейкьявике в 1986 г. (95).
Ключ к поведению Горбачева на этом этапе — его взаимодействие с западными партнерами. После падения Берлинской стены администрация Буша быстро перехватила инициативу, выскользнувшую из слабеющих рук Горбачева, и стала играть активную роль в воссоединении Германии, в стабилизации положения в Европе и завершении холодной войны — как позже выяснилось, полностью на западных условиях. Но для Горбачева в тот момент было очень важно, что Буш и Бейкер действовали, по крайней мере на словах, советуясь с ним как с равным. В итоге, казалось Горбачеву, Буш сдержал личное обещание, данное им еще на посту вице-президента, и повел себя как понимающий и надежный партнер — в духе тех же доброжелательных отношений, которые еще Рейган установил с Горбачевым. В течение первых месяцев своего президентства Буш, казалось, отступил от своего слова. Но лето-осень 1989 г. вернули советско-американские отношения на прежний уровень доверительности. 2 и 3 декабря 1989 г., во время встречи на Мальте, Буш и Горбачев осуществили давний замысел — наладили личные отношения, основанные на взаимном доверии и уважении (96).
Даже много лет спустя, читая рассекреченные документы, удивляешься, насколько Буш, как до него Рейган, поверил в Горбачева, считая, что генсеку КПСС хватит здравого смысла признать, что холодную войну выиграл Запад. Готовясь к встрече на высшем уровне, Буш 11 октября сказал Генеральному секретарю НАТО и своему близкому другу Манфреду Вернеру о том, что для него главное — это уговорить Советы, чтобы они и дальше позволили происходить переменам в Центральной Европе и ГДР. Когда Вернер сказал, что вряд ли Горбачев разрешит ГДР выйти из Варшавского пакта, Буш стал размышлять вслух о том, что, может быть, ему удастся уговорить Горбачева распустить сам Варшавский пакт, так как его полезность с военной точки зрения уже не имеет никакого значения. «Это может показаться наивностью, — сказал Буш, — но кто мог предвидеть те перемены, что мы с вами наблюдаем сегодня?» (97). Трудно себе представить, чтобы кто-то из американских лидеров надеялся уговорить Сталина, Хрущева, Брежнева или Андропова «распустить» социалистический лагерь и отказаться от геополитических позиций в Европе.
Другие члены команды Буша, особенно Скоукрофт и Чейни, в это не верили и продолжали с крайней подозрительностью относиться к намерениям Горбачева. То, что советское руководство отказалось
от своих геополитических притязаний, настолько не укладывалось в их представления и казалось настолько неправдоподобным, что даже через год после встречи на Мальте они продолжали мучиться сомнениями и пытались внушить их своему президенту. Иногда им это удавалось. Даже когда Горбачев выступил на стороне США против давнего союзника СССР Саддама Хусейна, Буш в разговоре со своими советниками торжественно обещал им «не забывать о советских амбициях — получить доступ к портам в теплых морях» (98).
Впрочем, в декабре 1989 г. на Мальте между Бушем и Горбачевым царила редкая гармония: беседуя во время своей первой встречи с глазу на глаз, они почти без видимых усилий договорились по всем основным вопросам. Буш поразил Горбачева и его помощников, когда начал разговор не с обсуждения обстановки в Европе, а с жалоб на «экспорт революции» и советскую помощь Кастро и сандинистам в Никарагуа. Услышав от Горбачева заверения в том, что у Советского Союза «нет никаких планов в отношении сфер влияния в Латинской Америке», американцы вздохнули с облегчением (99). Когда два руководителя приступили к обсуждению германского вопроса, Горбачеву представилась прекрасная возможность для дипломатического торга: выставить четкие советские условия по воссоединению Германии и в обмен на согласие вывести советские войска из Восточной Германии потребовать от Буша твердое обещание довести до конца строительство «общеевропейского дома», предполагая при этом создание новой системы безопасности и одновременный роспуск двух военно-политических блоков — НАТО и ОВД. Другой позицией могло быть сохранение НАТО, но на определенных условиях, учитывающих интересы безопасности СССР. Вместо этого Горбачев лишь раскритиковал программу из «десяти пунктов» Гельмута Коля, которая фактически взяла курс на финансово-экономическое присоединение ГДР к Западной Германии. До падения Берлинской стены канцлер ФРГ заверял Горбачева, что он не будет делать ничего, что дестабилизировало бы ситуацию в Восточной Германии. Но поток беженцев из распадающейся ГДР заставил Коля взять инициативу в свои руки. Он едва успел проинформировать о своем шаге Буша. Горбачев, однако, был застигнут врасплох и не на шутку разгневан. Он заявил президенту США, что «господин Коль торопится, суетится», пытается эксплуатировать тему воссоединения в предвыборных целях. По словам Горбачева, программа Коля ставит под вопрос «очень важные и серьезные вещи, в том числе доверие к правительству ФРГ». Затем он продолжил: «Что же это будет? Единая Германия будет нейтральной, не принадлежащей к военно-политическим союзам или членом НАТО? Думаю, мы должны дать понять, что и то, и другое было бы преждевременно сейчас обсуждать. Пусть идет процесс, не надо его
искусственно подталкивать. Не мы с вами ответственны за раздел Германии. Так распорядилась история. Пусть же история распорядится этим вопросом и в будущем. Мне кажется, у нас с вами на этот счет взаимопонимание» (100).
В этом был весь Горбачев: он предпочел договариваться об общих принципах, на которых должен строиться новый мировой порядок и «общеевропейский дом», а не торговаться о практических аспектах урегулирования германского вопроса. Стоит сравнить записи саммита на Мальте с протоколами переговоров, которые вел Сталин с 1939 по 1945 г., как в очередной раз станет понятно, что Горбачев-политик — это полная противоположность Сталину-политику. Советский диктатор, если на карте стояли, как он считал, интересы советского государства, с бульдожьим упрямством сражался за каждый пункт договора. Он мог действовать и хитрой лисицей, делая вид, что идет на «щедрые» уступки, когда на самом деле это изначально входило в его планы. Сталинская внешняя политика являлась имперской и слишком дорого обходилась стране, но то, как умело кремлевский вождь вел переговоры, вызывало невольное чувство зависти и восхищения даже у таких «асов империализма», как Уинстон Черчилль и Энтони Идеи. Горбачев, напротив, и не пытался добиться каких-то специальных соглашений или обещаний от президента США. Очевидно, на тот момент он считал, что «особые отношения» с Бушем являются для него приоритетом, быть может, последней козырной картой в программе строительства «общеевропейского дома» с участием СССР. Он был удовлетворен заверениями Буша в том, что тот не собирается «прыгать на стену» и ускорять процесс объединения Германии.
Высокопоставленных дипломатов в Москве, включая чрезвычайного и полномочного посла СССР в ФРГ Юлия Квицинского и министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, уже с ноября 1989 г. предупреждали о том, что ГДР вот-вот исчезнет с карты. Им предлагалось предпринять упреждающие шаги: оказать давление на канцлера Коля и рассмотреть идею о создании конфедерации из двух уже существующих немецких государств. Даже близкий Горбачеву Анатолий Черняев предлагал в качестве альтернативы возродить «дух Рапалло», т. е. достичь предварительного соглашения с Колем о воссоединении Германии, увязывая этот вопрос с созданием новой общеевропейской системы безопасности. Руководитель международного отдела ЦК Валентин Фалин и его помощник Николай Португалов, кадровые германисты, предлагали после падения Берлинской стены выйти на лидеров социал-демократов и начать заранее переговоры о воссоединении. Не получив доступа к Горбачеву, они заручились
устной поддержкой Черняева и вышли на помощника Коля, Хорста Тельника, с предложением начать переговоры (101).
Все эти попытки обогнать ход событий не были поддержаны Горбачевым. Генсек не проявил склонности к превентивным маневрам и сделкам в духе реальной политики, несмотря на то что первоначально у него имелись серьезные шансы на успех. В течение двух месяцев после падения Берлинской стены, когда надо было решать вопрос о воссоединении Германии, советская внешняя политика просто плыла по течению. И лишь в конце января 1990 г. в ходе подготовки к конференции в Оттаве, куда должны были съехаться министры иностранных дел четырех держав-победительниц и обеих Германий, Горбачев, наконец, провел совещание со своими ближайшими сотрудниками, чтобы выработать политическое решение по этому вопросу. Они постановили, что переговоры об объединении Германии будут вестись по формуле «4 + 2» — четыре державы-победительницы и два германских государства. Горбачев теперь окончательно признал, что эти переговоры приведут к объединению Германии, но, несмотря ни на что, все еще надеялся, что социалистическая ГДР сохранится хотя бы на некоторое время. Говорят, Горбачев пришел к такому заключению, прислушиваясь к ложным советам некоторых экспертов, отражавших мнение тех западногерманских социал-демократов, кто не верил в быстрое исчезновение Восточной Германии. Впрочем, справедливости ради следует отметить, что другие эксперты, включая руководителя КГБ Крючкова, с самого начала предупреждали Горбачева о том, что ГДР не сможет долго продержаться, учитывая революционный хаос, экономический развал, открытые границы и близость ФРГ. В последующем советский руководитель согласился с западными партнерами, что процесс воссоединения мало зависит от великих держав и «обе Германии» сами будут решать его между собой. Без видимого сопротивления Горбачев согласился на то, что переговоры «4 + 2» превратились в переговоры «2 + 4», т. е. фактически процесс воссоединения был отдан в руки канцлера ФРГ Гельмута Коля (102). Лишь в июле 1990 г. на северокавказском курорте Архыз в Ставрополье советский лидер внял совету Черняева и добился от Коля согласия на заключение двухстороннего соглашения по германскому вопросу. К этому времени Горбачеву почти не с чем было идти на переговоры. Но даже тогда он не захотел воспользоваться своим последним козырем, а именно, присутствием советских войск на немецкой земле. Вместе с тем Горбачева можно понять: к этому моменту СССР был некредитоспособен и на грани превращения в международного банкрота. У советского лидера даже не было средств содержать советскую военную группировку в Восточной Германии. Коль прекрасно это знал. Западные немцы выделили Горбаче
ву большие кредиты и согласились оплатить полностью пребывание советских войск в Германии до их ухода. Лидеры СССР и ФРГ расстались друзьями. В то же время «дух Рапалло» — особых отношений между СССР и Германией, угрожавший единству Североатлантического блока и американскому военному присутствию в Европе, — не возродился, к огромному облегчению руководителей США и других западных стран.
Канцлер Коль по контрасту с постоянно запаздывающим Горбачевым действовал быстро и решительно. При поддержке администрации Буша Коль взял курс на полную интеграцию распадавшегося восточногерманского государства. Благодаря скоординированным действиям, которые стали, по словам двух молодых членов администрации Буша, «образцовым примером международной дипломатии» (103), США и ФРГ достигли желаемого результата: объединенная Германия стала частью НАТО. При этом СССР не получил никаких твердых гарантий насчет будущего системы европейской безопасности и о том, какая роль в ней будет отведена Восточной Европе в целом и Москве в частности.

Могильщик советской державы
Горбачеву, решившему покончить с холодной войной, приходилось вести политическую деятельность в двух направлениях: одна была нацелена на Запад, вторая адресовалась собственному народу. Благодаря таким чертам характера, как терпимость к инакомыслию, идеализм и морализм в политике, способность сомневаться и не рубить сплеча, а также неколебимая вера в здравый смысл людей и широкое понимание «общечеловеческих ценностей», он сделался любимцем Запада. Но у себя дома те же самые качества сделали его объектом презрения и ненависти среди военных и все больше — среди партийной номенклатуры. По этой причине со временем приоритеты Горбачева во внешней и внутренней политике изменились на прямо противоположные. Поначалу внешнеполитический курс генсека должен был помочь СССР преодолеть международную изоляцию, улучшить экономические и торговые отношения с Западом, а также свернуть гонку вооружений. Однако в 1987-1988 гг. Горбачев, постепенно отдалившийся от партийной номенклатуры и начинавший опасаться утраты поддержки в народе, главным своим приоритетом стал считать интеграцию СССР в мировое сообщество. Соответственно проводимая им внешняя политика стала определять политику внутреннюю. Его «новое мышление» превратилось в главную цель и условие реформ в СССР, подменив собой выработку «обычной» государственной стратегии, построенной на реалистичном соотношении целей и
средств. Однако Горбачев твердо верил в то, что провозглашенные им романтические лозунги о приоритете общечеловеческих ценностей, неприменении силы и «общеевропейском доме» станут тем пропуском, который позволит ему и всей советской стране войти в сообщество «цивилизованных наций».
Оглядываясь назад, на уже остывший труп Советского Союза, можно заключить, что последним шансом для спасения государства могла бы стать радикальная финансово-экономическая реформа, разработанная в Москве и проведенная одновременно во всех республиках СССР в 1989 г., а может быть, еще и в первой половине 1990 г. Необходимо было отказаться от значительного числа социальных дотаций отсталым национальным республикам и областям. Позднее и сам Горбачев, и критики Горбачева из числа либеральных экономистов, примкнувших к его противнику Борису Ельцину, станут утверждать, что это было невозможно. Действительно, опасность социального взрыва вследствие «отпуска» цен на продукты и товары массового потребления велика. Однако «шоковая терапия», осуществленная в 1992 г. правительством Ельцина — Гайдара в наиболее жестокой форме и гораздо худшей финансовой ситуации, такого взрыва не вызвала. Напротив, можно представить себе сценарий, когда националистические и другие движения, которые угрожали авторитету и власти Горбачева уже летом — осенью 1989 г., были бы нейтрализованы на месяцы, а то и на годы радикальной экономической реформой, как и произошло в первый год «шоковой терапии» Ельцина — Гайдара. Последующая стихия рынка, реальная экономическая взаимозависимость республик, мириады торговых отношений между различными частями Союза смогли бы более действенно, чем военная сила или пропагандистские призывы, противостоять силам радикального национализма.
В то время правительство Горбачева обладало еще неразрушенным аппаратом управления и могло бы под большие кредиты от Западной Германии и других западных стран наполнить страну товарами массового потребления по «отпущенным» коммерческим ценам, ослабив хотя бы на время разрушительную связку инфляции, «лишних денег» и товарного голода. Ряд грамотных экономистов, включая Николая Петракова, Станислава Шаталина, а позже Григория Явлинского, предлагали подобные меры. Если бы Горбачев в конце 1989 г. поставил коллег по Политбюро перед выбором: сохранение державы с помощью радикальной экономической реформы или неизбежный распад страны, многие бы его поддержали и за ним пошли. Но этот выбор требовал ясного видения проблемы, а также воли и готовности в случае необходимости применить жесткие меры для удержания контроля над страной в критический момент. Ельцину, как известно,
пришлось применить армию в октябре 1993 г., чтобы разгромить политическую оппозицию, выросшую на народном недовольстве «шоковой терапией». Горбачев, однако, не мог и не хотел использовать силу. Кроме того, он был, как мы убедились, больше привязан к идее сохранения «социализма» и дорогостоящих социальных программ, чем многие из правящей верхушки.
Упустив шанс повести весь Советский Союз к рынку и поставив все на карту идеалистического проекта интеграции СССР в «общеевропейский дом», Горбачев стал могильщиком советского государства. После крушения социалистической системы в Восточной Европе сам Советский Союз как государство, где стабильность строилась на непосильных социальных программах и дотациях прежде всего менее развитым республикам и областям, стал чрезвычайно уязвимым (104). И опять Горбачева подвела самонадеянность, но на этот раз речь шла не о сферах влияния советской державы в Восточной Европе: на карте стояла судьба самого СССР. Михаил Сергеевич по-прежнему продолжал полагаться на «процессы» в народных низах и верил, что ему удастся создать правовое государство, т. е. новый, демократический Советский Союз на одних договорных основах, не прибегая к шоковым экономическим мерам и использованию силы. Вместо того чтобы пойти на риск и взять ответственность за переход к рыночным ценам на себя, объяснив народу необходимость такого шага, Горбачев продолжал откладывать эту меру, перекладывать ответственность за углубляющийся хаос на партийную номенклатуру, «силы торможения» и руководство республик, которые получали все больше полномочий и автономии в рамках Союза. Пойдя по этой дороге, Горбачев сделал неизбежным переход политической инициативы к сепаратистским движениям в республиках, включая движение за независимость Российской Федерации, которое возглавил его бывший соратник, а позже кровный враг — Борис Николаевич Ельцин. Возникло опасное двоевластие, которое начало раздирать Советский Союз в самой его сердцевине, в Российской Федерации.
Еще в 1988 г. помощники умоляли Горбачева избавиться от опального Ельцина, уже ставшего притягательной фигурой для оппозиции, отправив его послом в какую-нибудь дальнюю страну. Они твердили, что Ельцин рвется к власти и очень опасен, но Горбачев всякий раз морщился и отвергал это предложение со словами: «Ну что вы хотите сделать из меня какого-то Брежнева, держиморду» (105). А в 1991 г. Ельцин уже стал первым избранным народом президентом РСФСР и, желая ослабить власть Горбачева, выдвинул лозунг о поддержании суверенитета России в составе СССР. И снова по непонятной для его соратников причине Горбачев совершил политическую ошибку, на этот раз фатальную — он не пошел на всенародные выбо
ры президента СССР. Кроме того, он поставил во главе армии, КГБ и оборонной промышленности консервативных сторонников жесткой линии — Дмитрия Язова, Владимира Крючкова и Олега Бакланова.
К началу августа 1991 г. Горбачев растратил большую часть советского геополитического капитала, а также своего личного политического авторитета. Отчасти из-за его хронической неспособности определиться с курсом экономических и финансовых реформ денежно-кредитная и банковская системы Советского Союза практически развалились, внешние долги неумолимо росли: огромная страна с богатейшими ресурсами оказалась в мирное время на краю банкротства. Окончание холодной войны и сокращение бремени вооружений не дали народу ощутимых материальных выгод. Напротив, остро встала проблема продовольствия, магазины были пусты, вводилось нормированное распределение всех основных продуктов питания, за любыми товарами люди выстраивались в огромные очереди. Такого СССР еще не видел, даже в годы Великой Отечественной войны. Именно этот тяжелейший финансово-экономический кризис вызвал к жизни национально-сепаратистские движения, получившие широкую популярность в массах. Прежде всего это касалось Российской Федерации. Огромную выгоду из этой ситуации извлек, как уже говорилось, Борис Ельцин (106).
К середине 1990 г. Горбачев казался многим своим соотечественникам жалким и безвольным человеком, который много говорит, но мало что делает. Он вызывал негативные чувства уже не только у тех, кто сопротивлялся переменам, но и у тех, кто решительных перемен требовал. Представители интеллектуальной и творческой элиты, еще недавно называвшие себя «прорабами перестройки», отреклись от Горбачева. Эти люди начали выходить из партии, уничтожать свои партбилеты и горячо поддерживать антикоммунистические лозунги Бориса Ельцина — в недавнем прошлом члена Политбюро ЦК КПСС. Прежние союзники и сателлиты СССР публично называли Горбачева предателем дела социализма. Но даже его новые партнеры, западные политики, получившие немало выгод от его внешнеполитических инициатив, не пришли к нему на выручку. Когда Горбачев обратился к ним за крупными кредитами и субсидиями, они ему отказали. В ситуации, когда казна СССР была совсем пуста, это было жестоким разочарованием для кремлевского лидера. В июле 1991 г., уже на грани финансового и политического краха страны, Горбачев попросил своего «друга» Джорджа Буша организовать нечто вроде плана Маршалла, чтобы помочь превращению советской экономики в экономику рыночную. Это означало, что западные страны, банки и международные организации, вроде Международного валютного фонда, должны были вложить в разваливавшийся Советский Союз
несколько десятков, а может, и сотен миллиардов долларов. Маргарет Тэтчер, уже ушедшая с поста лидера Великобритании, поддерживала эту идею. Однако прижимистый в отношении финансов президент США и особенно его советники прохладно отнеслись к отчаянным призывам Горбачева. Американская экономика переживала некоторый спад, и в бюджете США не нашлось денег ни для СССР, ни для стран Восточной Европы. Мэтлок делает вывод, что Буш, при всей своей симпатии к Горбачеву-политику, «похоже, искал, скорее, повод не помогать Советскому Союзу, чем способ сделать так, чтобы помочь». Единственной страной, которая уже выступала кредитором Горбачева, была объединившаяся Германия канцлера Коля. Но и ее ресурсы оказались перенацелены на реабилитацию «новых», восточных земель, будущее показало, что бывшая ГДР оказалась гигантской черной дырой, требовавшей сотен миллиардов инвестиций и субсидий. Япония, еще один крупный кредитор, требовала вернуть ей спорные «северные территории», острова Южных Курил, захваченные СССР в 1945 г. Главная же причина того, что западные страны отказали Горбачеву в дальнейшей финансовой помощи, была его нерешительность. Поскольку СССР фатально застыл перед прыжком к рынку, поскольку советские финансы пришли в полный беспорядок, западные эксперты справедливо утверждали, что любой объем финансовой помощи Кремлю исчезнет в советском инфляционном водовороте, как в бездонном колодце. Как бы то ни было, тот факт, что западные друзья советского лидера от него отвернулись, не мог не вдохновить сторонников жесткой линии из окружения Горбачева на силовой вариант выхода из сложившейся ситуации — на путч (107).
18 августа 1991 г. Горбачев вместе с супругой Раисой и своим помощником Анатолием Черняевым находился на отдыхе в Крыму, когда группа членов высшего руководства СССР, ставленников Горбачева, предприняла попытку ввести в стране чрезвычайное положение. Основной целью путчистов было не допустить подписания Союзного договора между Горбачевым и руководителями пятнадцати республик — документа, согласно которому СССР должен был превратиться в конфедерацию, что практически вело к превращению союзной власти в церемониальный придаток к республиканским правительствам. В результате получилось нечто вроде пародии на свержение Берии в 1953 г. или на октябрьский переворот 1964 г., когда смещали Хрущева. Москву наводнили танки и бронемашины. Вся страна, затаив дыхание, ждала, что будет дальше. Однако членам самопровозглашенного Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) — все они были министрами в правительстве Горбачева — не хватило духу на то, чтобы применить силу и пролить кровь. Они даже не решились арестовать Бориса Ельцина, а может
быть, и рассчитывали с ним договориться. Лидеры ГКЧП во главе с председателем КГБ Крючковым (номинальным руководителем считался вице-президент СССР Геннадий Янаев) позже заявили, что хотели склонить Горбачева на свою сторону. Горбачев, согласно его собственной версии, гневно отверг это предложение и назвал их действия «преступными». В течение трех дней руководитель великой державы находился в летней резиденции на мысе Форос в Крыму фактически под домашним арестом, под неусыпной охраной служб КГБ — заговорщики объявили о временном отстранении его от власти «по состоянию здоровья». Горбачев и его жена были отрезаны от внешнего мира, им были доступны лишь те новости, что они ловили на коротких волнах радиоприемника, добытого верными охранниками президента. Раиса Максимовна пребывала на грани нервного срыва, она не сомневалась, что их с мужем, дочь и внуков могут убить в любую минуту. Она настояла на том, чтобы Горбачев записал себя на видеопленку (в доказательство того, что они живы), и затем одной из горничных удалось эту пленку, спрятанную в нижнем белье, вынести из здания, охраняемого сотрудниками КГБ (108).
Быстрая утрата Горбачевым реальной политической власти происходила параллельно с падением авторитета государства, разбродом в армии и административном аппарате, разрушением советских структур дисциплины и подчинения — о чем уже давно предупреждали осторожные консерваторы. В отсутствие опыта самоуправления и компромиссов советский менталитет, освобождаясь от страха и принуждения сверху, трансформировался в стихию толп и демагогов, диктатуру большинства над меньшинствами. Национальные движения в Прибалтике развивались в направлении либеральной демократии, но в Грузии, Азербайджане и Армении раскрепощение породило националистический экстремизм, этнические чистки и в конце концов ожесточенные и кровавые войны. Впервые после 1956 г. в Российской Федерации — в столице, а также в крупных городах России — возникли массовые движения. Многие из них развивались под умеренно-национальными и либеральными лозунгами. Новообращенные либералы-антикоммунисты, называвшие себя «демократами», были в России в явном меньшинстве. На пике их популярности, по некоторым оценкам, к ним примыкало до 15 % всего населения, хотя в Москве и Ленинграде эта доля была заметно выше. Ельцин, правда, имел значительно больше популярности в народе, чем движение «демократов». Но и у него было недостаточно рычагов власти. Только благодаря фарсовому, нелепо провалившемуся путчу вся полнота власти в Российской Федерации перешла в руки Ельцина и поддерживавших его «демократов».
Августовский путч стал звездным часом для доживших до этого времени «шестидесятников» и той молодежи, которая за годы пере
стройки приобрела либерально-антикоммунистические взгляды. Тысячи москвичей, среди которых были представители самых разных социальных групп — от демократически настроенной общественности, студенческой молодежи и интеллигенции до рабочих, предпринимателей и ветеранов Афганской войны, — стихийно собрались на защиту здания, где заседал Верховный Совет РСФСР. В этом громадном здании, образце брежневского «ампира», прозванном в народе «Белым домом», Ельцин организовал центр сопротивления ГКЧП. Эти дни августовского противостояния, начавшиеся с круглосуточного дежурства толпы москвичей у Белого дома и завершившиеся многолюдным траурным митингом и похоронами трех молодых людей, случайно попавших под колеса БМП на Садовом кольце, в западных СМИ получили название «второй русской революции» (хотя хронологически речь шла о третьей, после революций 1905 и 1917 гг.). На первый план массовой политики в столице Советского Союза вышел либеральный антикоммунизм под русским национальным флагом. Российская идентичность сменила советскую, стала доминирующей политической силой. Благодаря иностранной прессе, прежде всего телекомпании Си-эн-эн, мужественный облик Бориса Ельцина, стоящего на танке перед Белым домом и бросающего вызов ГКЧП, стал известен всему миру как образ и символ российского освободительного порыва. В то же время вошедшие в Москву военные, деморализованные предшествовавшими событиями — хаотическим уходом советских войск из Центральной и Восточной Европы, сбитые с толку шквалом злой критики со стороны либеральных СМИ, совсем не желали применять силу и проливать кровь гражданского населения, тем более без ясного приказа сверху (109). Лидеры ГКЧП отдать такой приказ не решились, и, пока они мешкали и вели закулисные переговоры, путч терял свою силу. В итоге замыслы заговорщиков рассыпались, как карточный домик. Растерянные и жалкие Крючков, Янаев и другие заговорщики вылетели в Крым, чтобы вымолить прощение у Горбачева и там же дали себя арестовать силам, стоявшим на стороне Ельцина.
То, что число активных участников «второй русской революции» не превышало 50-60 тыс. человек, не умаляет ее значения. Почти все известные люди, принадлежавшие к культурной и интеллектуальной элите Москвы, выступили против хунты и поддержали Ельцина. Телеэкраны показывали громадные толпы людей с российским триколором на Красной площади, толпы перед Зимним дворцом. Высшие чиновники и военные в подавляющей своей массе отвернулись от Горбачева, перешли в лагерь Ельцина. Винить их за это трудно: российский президент разрубил гордиев узел двоевластия, без всяких юридических церемоний отстранив от власти президента Союза.
Горбачев, вернувшийся из Фороса, уже не мог противостоять натиску победителей и окончательно потерял остатки своего авторитета внутри страны, когда на глазах у миллионов телезрителей Ельцин заставил униженного президента СССР подписать декрет о роспуске всех структур КПСС. После этого Горбачев превратился в жалкую церемониальную фигуру. Затем «новая Россия», возглавляемая импульсивным российским президентом, объявила о полном суверенитете и выходе из Советского Союза, и остальные республики также поспешили объявить о своей независимости. 8 декабря 1991 г. в Беловежской Пуще в Западной Белоруссии, вдалеке от Москвы, собрались руководители трех союзных республик — Российской Федерации, Украины и Белоруссии — и объявили о роспуске СССР (110). И на этот раз Горбачев не захотел применить силу, чтобы остаться у власти, впрочем, к этому времени уже никто бы и не подчинился его приказу. 25 декабря 1991 г. торжествующий Борис Ельцин со своими сторонниками заставил Горбачева покинуть кремлевский кабинет. Семья бывшего президента СССР в 24 часа выехала из казенной квартиры и с государственной дачи. Немного погодя с флагштока Московского Кремля в последний раз был спущен государственный флаг СССР.
Без сомнения, споры вокруг личности Горбачева, его решений и поступков, его бездействия и проволочек будут продолжаться. По крайней мере, до тех пор, пока послекоммунистическая Россия будет принуждена выбирать между двумя программами: или сильная государственность, социальная стабильность и процветающая экономика, или активное, уверенное в своих силах гражданское общество и демократический строй. Пока это «или — или» не станет «и — и», примирение сторон в споре о горбачевском наследии невозможно. В прошлом, в схожих обстоятельствах революционных перемен, взгляды либералов и демократов в России приходили в резкий конфликт с убеждениями консервативных защитников идеи сильного государства, даже самых «просвещенных» из них. Вот, к примеру, мнение одного из умнейших русских консерваторов, князя Сергея Евгеньевича Трубецкого о Георгии Львове, возглавившем первый состав Временного правительства после отречения царя Николая II в феврале 1917 г. Поразительно, насколько оно перекликается с критикой, звучавшей в адрес Горбачева. Трубецкой писал в 1940 г., находясь в эмиграции во Франции:
«Народничество... носило у Львова какой-то "фаталистический" характер. Я не подберу другого слова, чтобы охарактеризовать веру кн. Львова — не в русский народ вообще — а именно в простонародие, которое рисовалось ему в каких-то фальшиво-розовых тонах. Мне случалось слушать наивные рассуждения кн. Львова на эту тему и до, и после Февральской революции. "Не беспокойтесь, — говорил он на-
кануне первого (летнего) выступления большевиков в Петербурге в 1917-м, — применять силы не нужно, русский народ не любит насилия... Все само собою утрясется и образуется... Народ сам создаст своим мудрым чутьем справедливые и светлые формы жизни..." Я был потрясен этими словами главы правительства в такие тяжелые минуты, когда от него требовались энергичные действия... Еще поразил меня взгляд кн. Львова: глаза его были устремлены в какую-то даль и он как будто ей улыбался... И это был тот самый кн. Львов, который был известен — притом справедливо известен! — своей хозяйственной энергией. Там он был борцом, в государственных же вопросах это был какой-то "непротивленец"!» (111).
Еще один эмигрант, живший во Франции, историк Михаил Геллер, дал схожую оценку Горбачеву в своей книге по истории советского общества (которую подготовил к печати Юрий Афанасьев): «Горбачев продолжал жить в мире иллюзий, утешая себя химерами, рассчитывая, что политическое лавирование позволит ему не только сохранить, но и укрепить свою власть». О его решении согласиться на воссоединение Германии на условиях Запада Геллер написал: «Создается впечатление, что решение Горбачева не было поступком государственного мужа, обдумавшего все последствия своего шага. Скорее это был акт игрока, верившего, что, пожертвовав ГДР, он получит взамен козыри, которые помогут ему дома. Как человек, поднявшийся на воздушном шаре и обнаруживший, что шар падает, он сбрасывал в качестве балласта все, что лежало под рукой» (112).
Не будь Горбачева (а также Рейгана, Буша, Коля и других западных лидеров в качестве его партнеров), холодная война не окончилась бы так скоро. Но без Горбачева не произошел бы и столь стремительный распад Советского Союза. Каждый шаг, каждый выбор, каждое решение Горбачева на заключительном этапе его правления расшатывали устои СССР и подрывали силы и волю страны выступать на международной арене в качестве сверхдержавы. Как мы видим, объяснить эти действия Горбачева, исходя лишь из внеличностных факторов, невозможно. Необходимо принять во внимание личные предпочтения этого политика, особенности его характера. Другой человек на его месте мог повести себя совершенно иначе, и тогда, вероятно, Советский Союз не рухнул бы с такой быстротой, и многих проблем, которые продолжает переживать Россия и некоторые ее соседи, можно было бы избежать. Вклад Горбачева в мирное и быстрое окончание холодной войны уже обеспечил ему место в мировой истории. Его невольный вклад в демонтаж и крушение Советского Союза превратил его в одну из самых противоречивых фигур в истории России — политического деятеля, о роли которого еще долго будут спорить.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.